Через час Сосновский повторил отчаянную атаку обледенелого склона, крутизна которого местами достигала шестидесяти градусов. Вновь со стонущим «ура!» лезли солдаты, вновь скатывались вниз и вновь начальник штаба с непонятным упорством слал наверх новые резервные роты. И опять турки отбили их; опять замер бой и гайдуки попадали в снег.
– Я не понимаю вашего упрямства, – задыхаясь, говорил Бородин. – Объяснитесь, если не желаете, чтобы я считал вас…
– Считайте кем угодно, – вздохнул Сосновский. – Ровно через час – атака.
Еще четыре раза русские бросались на штурм: в последние атаки их вел Сосновский. Осунувшийся, почерневший, как после тяжелой болезни, он лез вперед всех, и слезы замерзали на некогда круглых, а теперь дряблых, мешками обвисших щеках. Уже роптали офицеры, уже в голос, не стесняясь, ругались казаки, но подполковник был непреклонен.
– Вперед! – визгливым, пронзительно-неприятным голосом кричал он. – Именем Отечества!
Он искал смерти, боялся ее, плакал, но упрямо лез первым. Он очень любил жизнь, и жизнь баловала его, пожаловав карьерой, красивой и состоятельной женой, тремя детьми, благосклонностью начальства и дружбой офицеров. Но в эту страшную ночь безумного ледяного штурма благосклонная судьба предъявила подполковнику Сосновскому счет без всяких условий: он должен был, обязан был посылать товарищей своих на бессмысленную гибель. И при этом не имел права погибнуть в первой атаке: на эту льготу он мог рассчитывать только в конце. И теперь упорно карабкался вверх, рыдая и визгливо крича перехваченным от ужаса горлом:
– Вперед! Вперед! Вперед!
Пули жужжали вокруг, с шорохом вспарывая синий ледяной наст. Скатывались вниз убитые и раненые, а Илья Никитич был по-прежнему цел и невредим. Но только когда противник отбил последний, шестой по счету, безумный натиск русских, он отдал приказ прекратить атаки. И жалко улыбнулся Бородину:
– Вы просили объяснений, Федор Алексеевич? Извольте. Это была всего лишь демонстрация: пока мы катались по этой горке, четники Цеко Петкова обошли турок. – Он неожиданно захохотал хриплым, лающим смехом: – А я, представьте себе, жив. Жив курилка!
Бородин молчал, странно глядя на подполковника. На усах смерзлась кровь.
– Сына убили, – сказал он наконец. – Мальчишка, сопляк семнадцати годов. Под пулю угодил в последней атаке.
Подбородок у него задрожал, он резко повернулся и пошел куда-то, загребая снег усталыми ногами.
На последних сотнях сажен до вершины, на которой предполагалось установить орудия, полковник Потапчин приказал запрягать в каждую волокушу по сорок восемь волов, которым помогали по две роты пехотинцев подошедшего второго эшелона и все отряженные бай Георгием болгары. И опять волы лишь удерживали тяжесть на крутизне: тащили ее по-прежнему люди, без сил падая на снег после каждого стоившего неимоверных усилий аршина. Но каких бы трудов это ни стоило, а к вечеру 26 декабря Потапчин доложил Карцову, что орудия доставлены, собраны и готовы к открытию огня. Одна неожиданность уже ожидала противника; дело оставалось за второй неожиданностью.
Четникам Цеко Петкова надо было не только просочиться в считаных шагах от передовых секретов турок, не только спрятаться от них, отдохнуть и изготовиться к бою. Им предстояло взобраться на почти отвесный горный кряж, пересечь его и по столь же крутому обрыву спуститься вниз, в леса, примыкающие к правому флангу противника – редуту Картал. На кряже не было турецких секретов, и все же осторожный и многоопытный воевода приказал идти ночью. Это и имел в виду Карцов, спрашивая у своего начальника штаба, хватит ли Петкову трех дней на подготовку.
Даже бывалым гайдукам, большинство из которых выросло в горах, этот ночной подъем давался с огромным трудом. Шестеро четников сорвались при восхождении, но только один вскрикнул: остальные пятеро безмолвно приняли смерть на дне пропасти. Две ночи в две очереди чета брала подъем и переваливала через кряж. И когда спустился последний, снизу дернув за веревку, оставшийся на кряже Митко зажег костер, сушняк для которого четники волокли на себе вместе с оружием и боеприпасами.
Подполковник Сосновский с нетерпением ожидал этого сигнала, еще в сумерках приказав своему ординарцу не спускать глаз с кряжа, левее Курт-Хиссара. В полночь там вспыхнуло далекое пламя.
– Огонь! – закричал ординарец. – Вижу костер!
– Слава богу, – с облегчением вздохнул Сосновский. – Идите спать, прапорщик. Через час подниму: пойдете в головной батальон.
– В болгарах я был уверен, – сказал Карцов, узнав о сигнале. – В семь утра – общая атака. Первым через Троян шагнет русский солдат.
