– Без папиросок не получится, – серьезно сказал Толстой, пряча портсигар в карман. – А Сонечке, уж пожалуйста, не говорите: мы с вами не гулять, мы размышлять идем.
Вышли тотчас же. После недавней оттепели подморозило, деревья стояли в инее, ледяная корочка похрустывала под ногами. Лев Николаевич привычно шел впереди, засунув руки в карманы овчинного полушубка, подпоясанного кушаком. На просеке остановился.
– К мысли человек приходит различными путями размышлений, – сказал он. – Вот мысли бывают ошибочными, а размышления нет, даже если и отбрасывать их потом. Поэтому их и не записывают, и не надо их записывать, а вот проверять необходимо. Так что то, что вам, Василий Иванович, поведаю, возможно, сам впоследствии и отрину, если до истины добреду. Ничего не утверждаю, не изрекаю, а лишь рассуждать пытаюсь. Вот так нашу беседу и примите.
Василий Иванович был чрезвычайно доволен, что исполнил просьбу Софьи Андреевны, не вызвав при этом неудовольствия Льва Николаевича, и кивнул рассеянно. Впрочем, Толстой сегодня нуждался не в споре, а в слушателе, весь был погружен в себя и на Олексина не смотрел. Подумал, похмурился и, сокрушенно вздохнув, достал портсигар.
– Закурю все же, хоть и бросать пора, ибо всякая привычка крадет у человека свободу. – Прикурил и сказал, помолчав: – Попробуем порассуждать. О человеке. Нет, даже, пожалуй, о человечестве, о людях. Среди них вы и двух одинаковых не сыщете не только в числе сущих, но и во всей истории от Адама и Евы. Все – разные, все неповторимы, а все же если в сумме брать, то сумма эта из двух частей состоять будет. Всех людей по складу их душевному, по нравственной сущности на две категории разделить можно – на хозяев и камердинеров.
– Признаться, не ожидал, – улыбнулся Василий Иванович. – Это уже что-то из социальных учений.
– Нет, не из социальных, – строго сказал Толстой. – Я же не по имуществу их делю, я их по отношению к жизни делю на хозяев этой жизни и на камердинеров этой же жизни. И ни собственность, ни сословия, ни образование здесь ни при чем: что, лакеев в камергерских мундирах не встречали? Встречали. И хозяев в армяках – тоже встречали, так что ваша социальная азбука здесь не подходит.
– А что же подходит? Каковы критерии, Лев Николаевич, если социальные отвергаете?
– Критерий один: нравственность. Давайте рассуждать. Хозяин воспринимает труд как нечто естественное, само собою разумеющееся, как закон бытия, в то время как камердинер естественным воспринимает ничегонеделание; труд для него – каторга, насилие над собой, наказание Божие. Что, не встречали таких?
– Встречал, – подумав, сказал Олексин. – Но это впрямую относится к труду подневольному.
– Погодите вы с подневольностью! – отмахнулся Толстой. – Далее пойдем. Хозяин никогда не солжет, даже если кара ему грозит, ибо истина, спокойствие совести ему дороже жизни. А камердинер не просто солжет, но даже с удовольствием, ибо, обманывая, он тем самым себя утверждает. И радуется, коли лжи его поверили. Торжествует, других с легкостью, без затрат в дураках оставив. И таких, полагаю, видеть случалось?
– Случалось. Но опять-таки…
– Погодите с выводами, погодите, – Толстой погрозил пальцем и улыбнулся. – Хозяин жизни воспринимает чужое мнение всегда критически, всегда сомнению его подвергая, ибо свое собственное имеет. А камердинер? Как приказ он чужое мнение воспринимает, без всяких рассуждений: своего-то нет. Не способен он своего мнения выработать, а посему и живет чужими мыслями, ему так и проще, и удобнее. Затем, хозяин не стремится к удобствам, к чинам и званиям, к удовольствию, находя удовольствие в своей деятельности, в труде и довольствуясь малым. А для камердинера удобства, наслаждения, карьера – весь смысл жизни, цель заветная, ради которой, по понятиям его, и льстить дозволено, и обманывать, и с чужим мнением тотчас же соглашаться, да еще и поддакивать. Что – так или не так?
Олексин промолчал, обдумывая ответ. Толстой не стал дожидаться, потыкал в грудь его пальцем.
– А главное, Василий Иванович, хозяин властолюбия лишен. Не рвется он к должностям, а тем паче к власти, ибо не нужно ему ни людское унижение, ни собственное возвеличивание. А камердинер? То-то же. Всегда он к власти рвется, по трупам к ней пройдет, потому что жаждет он собственного возвеличивания, аки воды в пустыне. Согласен, нет в чистом виде ни тех, ни других, перемешано все в каждом человеке, но тенденция-то есть? Есть, дорогой Василий Иванович, есть. Так откуда же она, тенденция эта, к разделению человечества на две нравственные категории? Вот коли на этот вопрос ответим, так и к вашему «зачем» шажочек сделаем.
– Мой ответ вам давно известен, Лев Николаевич. В основе всего лежит экономическое неравенство. Именно оно делит людей на хозяев и слуг. Камердинеров, как вы сказали.
– Это Гегель сказал, не я, – ворчливо поправил Толстой.
– Как вы повторили. Экономическое неравенство рождает неравенство социальное и…
– И вам сразу все становится ясным? Уверовали в чужое мнение? Это в вас камердинер заговорил, – с торжеством улыбнулся Лев Николаевич.
