Василий Иванович рассмеялся и виновато развел руками.
– А иной всеобъемлющей теории в настоящее время нет.
– А давайте отбросим все теории – и всеобъемлющие, и не претендующие на это. Давайте рассуждать, дорогой Василий Иванович, основываясь на личном опыте, а не на одолженном.
– Пустое, Лев Николаевич, – вздохнул Олексин. – Зачем открывать Америку?
– Необходимо открывать, обязательно даже заново открывать все Америки, – с горячностью сказал Толстой. – Авторитеты хороши тогда, когда они подтверждают ваши мысли, а не заплатку ставят на пустом месте, не прикрывают их отсутствия. Закон диалектики – отрицание, а не соглашение: надеюсь, диалектику исповедуете?
– Конечно.
– Ну и давайте ее законов придерживаться. А то этак и думать разучимся, коли цитатами все греметь начнем: Гегель то-то сказал, а Спиноза – то-то, Магомет – так-то, а Платон – этак. За сотни лет столько наболтали, что при любом случае всегда на авторитет обопрешься, как на костыль. А ходить самому нужно, самому, без костылей и без поводырей. А коли мысли чужие и поводырь в придачу, так либо ум хромает, либо душа слепа. А у вас не слепа и ум не хроменький, так чего же это вы, чуть что, сразу за чужие авторитеты прячетесь? Покойнее так? Нет, привычнее.
– Хорошо, Лев Николаевич, убедили, – сказал Олексин. – Давайте рассуждать, коли хотите. Посмотрим, куда придем.
– А это неизвестно. Это в теориях все заранее ясно, а в рассуждениях то-то и прелесть, что не знаешь, куда они тебя выведут. Может, в тупик, а может, в такой простор ослепительный…
Толстой неожиданно задумался. Глубоко посаженные серые глаза его потеплели, заискрились, и Олексин подумал вдруг, что Лев Николаевич видит сейчас в воображении своем тот ослепительный простор, к которому с таким неистовым упорством и трудом пробивался всю жизнь. И что увидеть хоть раз простор этот, ощутить его – единственное счастье гения.
– Да, – Лев Николаевич глубоко вздохнул, помолчал. – Говорите – классовость, имущественное неравенство. А давайте представим, что нет этого более. Представим общество, основанное на равенстве имущества, равенстве прав и равенстве возможностей, – что же, изменится род людской? Ведь у нас в России в привилегированном обществе, где все возможности даны и все права сосредоточены, камердинеров-то ничуть не меньше, чем среди мужиков, а может, и побольше. Ведь суть-то не в отсутствии возможностей, а в отсутствии нравственных способностей претворить эти возможности в жизнь. Ваше ли идеальное бесклассовое общество возьмем, мое ли уравненное – оно же на земле стоит, не в безвоздушном пространстве. Значит, в нем непременно будут руководители и руководимые, начальники и подчиненные, законодатели и исполнители – то есть, дорогой Василий Иванович, будет питательная среда, почва для произрастания все тех же хозяев и камердинеров. И не может не быть, даже теоретически не может: блага-то земные распределять надо, это ведь одному Христу под силу без распределения пятью хлебами семь тысяч голодных накормить.
– Ваше рассуждение ложно, Лев Николаевич, – сказал Олексин. – Ложно, ибо построено на предположении, что в будущем обществе будет жить тот же человек, что и сейчас. А человек станет принципиально иным, потому что будет свободным. Свободным, Лев Николаевич, вот чего вы не учитываете.
– То есть? – прищурился Толстой. – В чем же он будет свободен?
– Во всем. В труде, в месте жительства, в выборе профессии, в получении образования. Ему будет гарантирована свобода личных убеждений, собраний и манифестаций, вероисповедания, печати…
– Сколько ни перечисляйте, количество в качество не перерастет, Василий Иванович, – решительно перебил Толстой. – Вы же ратуете за внешнюю свободу, а внешняя свобода есть лишь удовлетворение хотений: желаю стать ученым – стал, желаю обругать министра в печати – обругал, желаю иметь вид на жительство в Санкт-Петербурге – получил. Как в мелочной лавочке: спросил чаю фунт – отвесили, спросил кардамону – пожалуйте. Что-то в ней, Василий Иванович, в вашей свободе, потребительское есть. Не пугает? Ведь основа ее – удовлетворение желаний: желания труда посподручнее, желания учиться, желания жить где хочу и собираться когда вздумается.
– Не желаний, а требований личности.
– Хорошо, пусть требований, все едино. Ведь что требование, что желание, что хотение границ не знают, Василий Иванович. Бесконечны они и неуправляемы, а значит и удовлетворить их невозможно. Немыслимо удовлетворить то, что конца не имеет, а раз так, то непременно будут недовольные и недовольство. И недовольные будут добиваться, бороться, изворачиваться, ловчить, чтобы свои новые требования удовлетворить. Ваша свобода, Василий Иванович, не в состоянии обеспечить согласия в обществе. Она в самой своей сущности предполагает борьбу, драку за еще большую свободу, за удовлетворение растущих, как грибы, желаний. А борьба порождает победителей и побежденных, всплывших наверх и канувших в пучину; в ней самой заложено неравенство. Внешняя свобода, дорогой Василий Иванович, – это свобода неравенства.
