Остановившись у двери великолепного двухэтажного дома, Кузьма Малов прочёл надпись на металлической табличке «Бигельман Я. Н.» и с сожалением подумал: «Земля тебе пухом, Яков Натанович!»
Сын покойного ювелира Иосиф с недоумением уставился на Кузьму.
— Я судебный пристав, — представился Малов. — К вам пришёл для проверки сохранности ранее арестованного и описанного имущества вашего отца, Якова Натановича Бигельмана.
— Что ж, проходите, — сказал безразличным тоном юноша, даже не взглянув на судебное решение, которое ему протянул Кузьма вместе с актом описи и ареста. — Всё на своих местах, можете убедиться, господин судебный пристав…
Стены гостиной были обиты тканью яркой расцветки. У стен дорогая мебель: кожаный диван и четыре кресла. Три больших персидских ковра необычной расцветки. Чуть дальше, у правой стены, дверь в столовую, всё из красного дерева, лакированное.
«Яков Натанович жил на широкую ногу, — подумал Малов. — Очень богатый был человек Бигельман, вот только…»
Сын ювелира терялся в роскошных апартаментах среди множества предметов. Ссутулившись, несчастный юноша уселся в кресло и опустил голову. «Пока он в таком состоянии, разговаривать с ним бесполезно, — думал Кузьма, рассматривая его. — Лицо апатичное, ничего не выражающее, будто застывшее. Он что, действительно так сильно переживает смерть своего отца или делает вид, что убит горем? А может быть, таким образом он пытается вызвать во мне жалость?»
Кузьма Малов ходил по дому, вокруг мебели, касался ковров и всё, что видел, сверял с актом описи и ареста. В какой-то момент ему показалось, что юноша наблюдает за ним с насмешкой и даже с отвращением.
— Может быть, я не вовремя, но не обессудь, — сказал Кузьма, останавливаясь перед молодым Бигельманом. — Меня в ваш дом привёл служебный долг.
— Всё в порядке, — вяло ответил юноша. — Я знал, что вы придёте, и ждал вас. Так что…
— Вам, наверное, будет трудно отвечать на мои вопросы, — сказал Кузьма, — но я вынужден задавать их.
— Вас интересует, как я намереваюсь поступить с имуществом после того, как вступлю в права наследства?
— Да именно, — вздохнул Кузьма. — Только хочу вас предупредить, что с имущества арест может быть снят только по решению суда.
— Мне известно это, — сказал юноша. — Можете не сомневаться, всё, что внесено в акт описи и ареста, так и останется в этом доме.
— А вы? Вам есть на что жить? — полюбопытствовал Кузьма. — Наверное, невыносимо жить впроголодь среди богатства и роскоши в доме?
— У меня есть немного денег, — тихо ответил юноша. — На первое время хватит.
Ресницы его дрогнули, он прикрыл веки и снова опустил голову. Проверив имущество и убедившись, что всё на месте, Кузьма уселся в кресло напротив юноши:
— Конечно, это не моё дело, но как ты собираешься жить дальше?
Его вопрос заставил Бигельмана напрячься. Юноша судорожно вздохнул и промолчал. Кузьма с сожалением осознал, что причинил ему боль. Жалкий, несчастный, выросший в роскоши и достатке, он, скорее всего, не имел ни малейшего представлении о жизни.
По дороге к месту службы с Кузьмой творилось что-то странное: он ловил себя на мысли, что думает о юноше так, словно чем-то виноват перед ним. Затем чувство вины сменилось другим, совсем уж неожиданным: сожалением о том, что именно сегодня ему пришлось прийти в дом ювелира-самоубийцы, который, разорившись, ушёл из жизни, оставив на произвол судьбы единственного сына. И сразу же мир для Кузьмы стал бледнее, постылее и однообразнее, ещё более подчеркнув всю отвратительность и монотонность будничной жизни…
Сибагат Ибрагимович Халилов лежал на кровати в больничной палате и думал о дальнейшей своей жизни и превратностях судьбы. Казалось бы, всё, что им было задумано, должно было исполниться, но… Счастье, так долго сопутствовавшее ему, вдруг проявило свою изменчивость. До самой своей смерти человек одержим счастьем как всемогущим таинством. Он приносит ему в жертву всё, видит в нём свою надежду. Человек надеется, что счастье никогда не покинет его, но оно не всегда дарует ему все блага. Счастье покидает «счастливчика» в самый благоприятный момент, когда он полон надежд и верит в свою звезду, но… А потом наступает разочарование. Сибагат Ибрагимович был огорчён, разочарован, уничтожен этим предательством. В его душе кипело и клокотало бешенство, но легче от этого не становилось. Ничего не приводило его в такую ярость, как разочарование в счастье, которое отвернулось от него. Он всегда надеялся на счастье, которое долгое время не оставляло его. Он верил, что воображаемое, неуловимое счастье у него в кармане, а потом… Что потом? Разочарование в покинувшем его счастье, казалось, потрясло его больше, чем ожидаемые суд и смертный приговор.
Халилов вздрогнул, почувствовав на себе взгляд, и открыл слезящиеся глаза. В нескольких шагах от его кровати, в дверном проёме, стоял Митрофан Бурматов.
— Однако тебя основательно поколотили, Сибагат, — сказал он. — Никогда бы не узнал, если бы не знал точно, что в этой постели отлёживаешься ты.
