Они принялись за графинчик с водкой, который поставил на стол официант вместе с жареной курицей и солёными огурцами.
— Есть один выход, Кузьма Прохорович, — заговорил Бурматов, заполняя стаканы водкой. — Если дело начнёт выходить за рамки, надо будет перебираться куда подальше из Верхнеудинска.
— Если начнётся что-то здесь, у нас, то же самое начнётся и везде, — сказал Кузьма. — Но ты зря паникуешь, всё хорошо будет, вот увидишь.
— Убираться отсюда надо, от греха подальше, — вздохнул Митрофан. — Да не куда-нибудь в другой город, а за границу. Ну а там, в спокойной обстановке переждать суету бушующих событий. Только вот вся беда в том, что кому мы будем там нужны с дырявыми карманами?
— Что-то я тебя не совсем понимаю, — насторожился Малов. — Лично я пока ещё не вижу никаких причин для беспокойства. А твои непонятные намёки…
— Ладно, давай о другом побеседуем, — усмехнулся Бурматов. — Ты такой огромный, а мыслишь как дитя малое, ей-богу. Ты не сердись на меня, Кузьма, но не надо жить одним днём. Лично я предпочитаю побольше думать о будущем, оценивать ситуацию нынешнюю и… Моя интуиция мне подсказывает, что дело дрянь, господин пристав, а потому… — Он не договорил и потянулся за бутылкой.
Они выпили и закусили.
— Слыхал, Сибагата Халилова в Верхнеудинск привезли, — сказал вдруг Митрофан, отламывая ножку от румяной поджаренной курицы.
— Кого? — едва не поперхнувшись, переспросил Кузьма.
— Халилова, вот кого. Его в поезде попутчики-каторжане так отделали, что едва дух не вышибли… Его сейчас в больнице содержат под охраной, а он едва дышит.
— Раз привезли, значит, суд скоро, — предположил Кузьма.
— А вот в этом я как раз и сомневаюсь, — с усмешкой возразил Бурматов. — До суда ему ещё дожить надо. Я видел Сибагата и не узнал его. Едва дышит старикашка чёртов и сам на себя не похож.
— Сдаётся мне, что он сам эту драку спровоцировал, — снова предположил Кузьма. — Не хочет гад перед судом предстать, вот и ищет любые способы уйти из жизни.
— Нет, он просто чем-то не понравился уголовникам, — высказал своё предположение Митрофан. — Поди, свой норов не к месту применил. А для ухода из жизни других способов полно, не столь болезненных… Хоть в петлю лезь, хоть грызи себе вены. Да-а-а, натворил дел «купец» Халилов. То из грязи в князи вылез, подлюга, а теперь наоборот…
Они снова выпили и закусили. Бурматов внимательно вгляделся в задумчивое лицо Малова и вкрадчиво сказал:
— Лично мне глубоко безразлична судьба этого выродка, что «заслужил», то и получит. А вот его капитал не даёт мне покоя… Он ведь так и не сознался на следствии, куда припрятал свою кубышку.
— А мне наплевать, куда этот убийца запрятал свои кровавые деньги, — помрачнев лицом, проронил Кузьма. — Они не принесли ему счастья и никому другому не принесут. Главное, что уже скоро свершится возмездие и негодяй понесёт заслуженную кару. Я откровенно порадуюсь, когда эту мразь вздёрнут на виселице!
— Да, я тебя понимаю, — вздохнул Бурматов. — Для старика Халилова любой приговор смертелен. Он, наверное, мечтает быть повешенным, чем медленно подыхать на каторге.
Кузьма слушал Митрофана, сложив перед собой на столе руки, — серьёзный, сильно взволнованный. Когда Бурматов замолчал, он так сжал кулаки, что хрустнули суставы. Трудно было определить, о чём он думал и переживал. И вдруг…
С улицы снова послышался шум. Бурматов перевёл взгляд на дверь и замер.
— Вот они и сюда заявились, — прошептал он. — Видно, замёрзли, митингуя на морозе, и решили крепеньким разговеться.
Официант подошёл к двери, отворил её и закричал:
— Господин управляющий? К нам люди идут… Много их!
Дверь распахнулась настежь. В кабак стали входить люди.
— Знаешь что, а не пойти ли нам отсюда? — вдруг предложил Митрофан. — Не знаю, как тебе, но мне что-то не нравится эта шумная компания.
— Мне тоже она не по душе, — согласился с ним Кузьма. — Раз сегодня «выходной», я проведу этот день с родителями дома…
«Митингующие» покинули кабак лишь поздно вечером. Многие из них были пьяны в стельку и едва переставляли ноги.
Пируя, они на чём свет стоит ругали царя и всю мировую буржуазию в придачу и спорили о будущем без самодержца. «Серьёзные разговоры», разбавленные водкой, квашеной капустой и солёными огурцами, становились всё горячее и горячее, а слова, перемешанные крутым трёхэтажным матом и произносимые заплетающимися языками, — всё непонятнее и злее. Митингующие готовы были прямо сейчас, немедленно совершить революцию!
Когда они разошлись, Назар Кругляков облегчённо вздохнул и запер дверь. Отпустив официантов и поваров, он прошёл в свою каморку и устало присел на кровать.
Назар обвёл хмурым взглядом стены убогого жилища и покачал головой. Уже десять лет он вынужденно прозябал в этой жалкой «берлоге», живя с надеждой на обеспеченное будущее, но… Всё рухнуло в одночасье. У Сибагата Ибрагимовича вдруг помутился разум, и он застрелил свою племянницу. Сам теперь в «остроге» дожидается суда, а его «верные слуги»…
