— Невероятно, — не выдержал Митрофан. — Это что, какой-то розыгрыш?
— Шутить и смеяться потом будем, а сейчас помолчи, — недовольно рыкнул на него Юрий Семёнович и продолжил допрос охранника: — Как долго этот господин находился в палате?
— С четверть часа, — пожав плечами, ответил тот неуверенно. — Потом они оба ушли.
— Ты заглянул в палату?
— Так точно.
— И что ты увидел?
— Да ничего, темно было, — посетовал охранник. — Я увидел кровать, а на ней арестованного.
— И это был тот, кого было поручено тебе охранять, или тот, кого привёл в палату господин Бурматов?
— Не могу знать, — ответил охранник. — В тот день я первый раз заступил на дежурство и лица того, кого охранял, не успел запомнить.
Юрий Семёнович указал пальцем на Митрофана.
— Так это точно был он, который называл себя Бурматовым?
— Не могу знать, — пожал плечами охранник. — Вроде похож на того, а может, и нет… Но я хорошо запомнил, что тот назвал себя Бурматовым!
— Пошёл вон, раззява! — рявкнул на него разозлившийся Юрий Семёнович, и охранник мгновенно ретировался из кабинета.
— И что ты на это скажешь, господин Бурматов? — сурово глянул на него начальник.
— Ему к психиатру обратиться надо, — пожал плечами Митрофан. — Его диагноз у него на лбу написан, не успели рассмотреть?
— Ты слышал, что в ту ночь у палаты прозвучала твоя фамилия? — наседал Юрий Семёнович. — Он говорил правду, такие идиоты лгать не могут.
— Если вы склонны верить ему, то я запретить не в силах, — хмыкнул Митрофан. — А что, слово идиота способно перевесить слово нормального человека?
— А ты не дерзи, не в том положении, — нахмурился начальник. — У меня есть ещё один любопытный документ, который, как и предыдущий, содержит в себе много вопросов.
Он достал из папки листок с мелким убористым почерком и сказал:
— Тебя ещё видел дежурный врач Кудинов. Передо мной его объяснения, написанные им собственноручно. Здесь он указывает, что видел тебя дважды. Один раз, когда ты привез избитого до неузнаваемости человека и сдал его врачам. Второй… — Юрий Семёнович сделал паузу, пробежавшись по тексту, — второй раз он тебя видел как раз в ту ночь, когда Халилова подменили на бездомного бродягу, которого ты в больницу и привёз! Так что, объяснишь мне как-то все эти свои поступки или их опровергнешь?
— Я могу сказать, — пожал плечами Митрофан, — только то, что это какое-то чудовищное недоразумение.
— А я вот советую признаться в совершённом и объяснить, для чего ты это сделал, — вздохнул Юрий Семёнович.
«Может быть, он ещё поколотит меня «во имя торжества справедливости»? — подумал насмешливо Митрофан. — За ним не заржавеет! Слава о его кулачных развлечениях по всей округе семимильными шагами ходит».
— Чего молчишь, язык проглотил? — загремел на весь кабинет голос начальника. — Какого хрена ты так нагло, не таясь, выкрал из больницы Халилова, безумец?
— Вот и ответ на ваш вопрос, — вздохнул Митрофан. — Вы сами его задали и сами же на него ответили. А теперь, если не затруднит, ответьте на мой вопрос, Юрий Семёнович. Вы действительно считаете меня круглым идиотом, способным на подобные глупости? Вы действительно считаете, что если бы я захотел выкрасть из больницы старика, то действовал бы так нагло и открыто?
— Но, кроме тебя, этого никто не мог сделать! — покраснел от негодования Юрий Семёнович.
— Выходит, нашлись такие ухари, — возразил Митрофан. — Они не только увели арестанта из-под носа охранника, но и заодно ловко меня подставили.
— Про таких ухарей в Верхнеудинске я никогда не слышал, — сжал кулаки начальник. — А вот ты вполне способен на такие фокусы. Так что не темни и говори, где Халилов. Куда ты его спрятал, сволочь?
— Увы, но на этот вопрос я не знаю, что вам ответить, — пожал плечами Митрофан. — Если думаете на меня, то доказывайте мою виновность, против ничего иметь не буду.
— А я уверен, что виновен именно ты, — сказал Юрий Семёнович, беря в руки колокольчик. — Ты хороший сыщик, но… Я умею находить общий язык как с подчинёнными, так и с уголовниками, милейший господин Бурматов. Не хочешь признаться по-хорошему — готовься к другому методу допроса, эффективность которого лично испытаешь на своей шкуре!
И он насмешливо посмотрел на Митрофана, лицо которого не выражало ничего, кроме усталости и скуки.
Походив по камере, Макей улёгся на кровать лицом к Мавлюдову.
— А ты всё же долбанутый, — заявил он Азату. — Чего с «товарищами» снюхался, раз по уголовной статье чалишься? — Он поскрёб заросший жёсткой щетиной подбородок и сладко зевнул.
Азат заметил грязь под его давно нестрижеными ногтями и с отвращением поморщился.
— Когда арестовали тебя, татарин? — поинтересовался Острожный, ворочаясь на кровати.
— Тебе-то какая разница, — огрызнулся Мавлюдов. — Я же говорил, что суда жду.
— Да, статейка твоя не из лёгких, — со знанием дела «заметил» Макей. — Но ты мне так и не сказал, за какое такое деяние тебе её шьют.
— За то, что пасеку обокрал, — буркнул Азат. — Мёду захотелось, вот я и пренебрёг законом.
