В русском лагере у хребта Нако старик казак, огромного роста с седой как лунь широкой бородой, такими же широкими плечами, с засученными штанами и раскрытою седою грудью, возвращаясь с рыбной ловли от реки Шапсухо, несет через плечо в наметке еще бьющихся серебристых шамаек. Его громко приветствуют тянущиеся с рубки леса солдаты – они переговариваются между собой, обсуждая, сколько раз в левой цепи при охранении выбивали черкесов на «ура».
Пропуская их, старик посторонился, так что наткнулся спиной на держидерево и, отдираясь после, порвал зипун. Недовольно крякнув, он оправляет одежду, поглядев на рванину, потом – на обвязанные веревочками по онучам оленьи поршни и, отмахиваясь конским хвостом от комаров, направляется к кострам, разведенным между сделанными из шинелей и бурок балаганов.
На фоне угасающей зари резко выделяются бело-матовые громады гор по округе, хребет Нако розовеет, облепленный курчавыми облаками. Волнуясь у его подошвы, облака принимают все более и более темные тени. Вечерняя прозрачность воздуха, – почти хрустальная, – разносит звуки далеко и гулко. Коричневая и быстрая Шапсухо все отчетливее отделяется от неподвижных берегов всею своею подвигающейся массою – она начинает сбывать к вечеру и кое-где мокрый песок буреет на берегах и отмелях.
Еще издалека слышит старый казак звучный голос внучка своего Лукашки. Разбитной, красивый малый, лицом и сложением своим, несмотря на угловатость молодости, выражает большую физическую силу – с широким выражением лица и спокойной уверенностью в позе он уж в который раз повествует притихшим дружкам о своем недавнем подвиге: как свалил одним выстрелом черкеса, плывущего по реке под карчой, при том добавляя все новые и новые подробности.
Рисуясь перед собравшимися, Лукашка принимает воинственную, горделивую осанку. Широкая черкеска на нем кое-где порвана – ни дать ни взять только что из сражения вышел, – ноговицы спущены ниже колен. По всему видно, хочет Лукашка казаться настоящим джигитом – вроде того Сухрай-кадия, которого он и видел-то всего ничего, когда стоял в секрете при переговорах генерала фон Клюгенау с имамом Шамилем. Но понял хорошо: на настоящем джигите все небрежно, даже слегка поношено, а вот оружие – богато и броско. А еще очень важен выражающий достоинство вид.
И вот, заложив руки за шашку и щуря глаза, Лукашка притоптывает ногой для уверенности и, хмуря чернобровое лицо, говорит:
– Хочешь верь мне, а хочешь нет. Сижу я за чинарой, как велели, осматриваюсь зорко кругом. Гляжу, чернеет чего-то с той стороны. Карча здоровенная плывет, да не вдоль плывет, как следовало бы, а поперек перебивает. Я навострился – нелады все. Присматриваюсь пуще. Глядь, а из-под карчи той голова показывается, и все в сторону его Высокопревосходительства глаз ведет.
Наставил я винтовку, из камыша привстал – не видать за ветвями-то хорошо. А он услыхал, верно, бестия, да на отмель выполз, оглядывает. Вот, думаю, схватить бы за глотку и завалить здесь. Да не тут-то было – далеко очень. Изготовил я ружье, не шелохнусь, выжидаю. Он постоял-постоял, опять поплыл, да как наплыл на солнце-то, так аж спина его видна сделалась.
Тут уж я – как дед учил: «Отцу и сыну и святому духу» – пали! Стрельнул в него – попал. Из-за дыма гляжу, он барахтается – портки синие, голова бритая голубеет. На отмель вынесло его – все наружу стало. Вижу, хочет встать, а не может уже, нет силы в нем. Побился, побился и лег. Я же после Назарку крикнул, разделись мы с ним, и как спустили его с того берега офицера опять в воду – поплыли за ним. Ох, и желтый он, ребята, оказался. Борода крашена, подстрижена. Мне урядник после кинжал от него взять разрешил, а за ружье его три монеты дал. Оно у него со свищом было, дух в дуло проходил. Все на память лестно. Еще зипун его достался. Но тот драный весь, байгуш!
– А ты не беднись, не беднись, – прикрикнул на Лукашку дед, подходя, – сгодиться тебе и зипун за дровами-то ходить. Портки ж его, говорил тебе, на платки да бинты изрежь, чего бережешь? Не налезут все равно никому здеся – поджарые они очень, черкесы-то, не нам чета.
– Что ж, Лукашка, – молодцом, – похвалил казака хорунжий, сидевший рядом. – Я того черкеса оглядел после. На черкеса, верно, он маловато похож – скорее, татарин из ногайцев. Но то – все равно. Кто б он ни был, а заметку сделал ему наш казак ровненько, в самые мозги, над виском прямехонько.
Казаки заговорили в несколько голосов, кто-то даже жалел черкеса: «То же ж человек был!» Но иные не поддержали сердобольца: «Ты бы сам попался ему, он бы спуску тебе не дал!» Снова заголосили, заспорили… Послышалась команда – двое из казаков отправились рубить сучья для кухни – чтобы кашеварам ужин варить. Пусть и ужин весь здесь, на хребте Нако, – одна трава-мурава с финиками, хотя и вареная. Даже хлебушка нет, только сухари заплесневелые, в воде размоченные.
