Бледные губы Мари-Клер слегка приподнялись в улыбке, когда она представила себе бешенство Хан-Гирея, когда он узнает, что все его планы на Кавказе провалились. Просветлевший взор ее перемещался то на небо, голубеющее за стеной монастыря, то в чащу леса, то к той самой поляне, на которой Сухрай любил ее и где он умер, – теперь же он виделся ей повсюду. Оторвав от него взгляд, она посмотрела на Кесбан, присевшую по-кошачьи у ее ног.
Дожидаясь, пока Мари-Клер что-то надумает, турчанка не решалась первой начать прервавшийся разговор, но в волнении ковыряла ногтями язвы на руках.
– Говоришь, что пятьдесят лет ты помнила имя мужчины, пожертвовавшего ради тебя жизнью, и никому не назвала его, кроме как мне? – спросила она у притихшей старухи.
Кесбан вскинула на нее затекшие бельмами полуслепые глаза и только кивнула головой в ответ.
– Я тоже буду хранить его имя, сколько проживу на свете, – проговорила Мари-Клер, прижимая согбенную старуху, сидящую подле нее на полу, к своим коленям, – и никому никогда не расскажу о нем. Только не уверена, что проживу так долго, как ты. Потому что моя месть совершится скоро – для нее не потребуется пятидесяти лет… – Помолчав, она вздохнула.
Потом, отстранившись от Кесбан, натянула на ноги башмаки. Встав с застеленной грубой циновкой кровати, оправила волосы и накинула на плечи мантию.
– Я отправлюсь сейчас к русским, – сказала она вполне спокойно, ничем не выдавая разрывающей ее сердце боли. – Без Абрека и его отряда у нас не остается другого выхода. Я должна обо всем рассказать командиру русского авангарда и, открыв себя, требовать предоставленными мне военным министром полномочиями, а если потребуется и именем самого государя, немедленно направить солдат к реке Джубга, даже если пробиваться туда им придется с боем. Ведь русские солдаты – это не горцы Абрека, которых могут и не заметить. Русских наверняка встретят в любом ауле с выстрелами. Но иного пути нет – больше нам не на кого положиться. Иначе вся наша трудная и длинная война здесь, у реки Шапсухо, окажется проигранной на долгое время вперед – до следующего случая, когда у Шамиля иссякнет запас турецкого пороха и ему потребуется срочно пополнить его. Ты же, – приказала она Кесбан, – отправляйся к месту высадки контрабандистов заранее и наблюдай за всем, что будет предпринимать там посланец Шамиля Юсуф. При малейшем изменении – дай знать мне.
– Я все поняла, все, красавица моя, храни тебя Аллах, – Кесбан завозилась на полу, вставая. Обернувшись к ней, Мари-Клер легко приподняла ее за плечи и, прислонив к себе, обняла. – Мы, может быть, и не свидимся более, – проговорила она, дрогнув, – все складывается так, что мне самой придется отправиться с русским отрядом к реке Джубга, иначе они никогда не найдут короткой дороги туда. Теперь, когда Хан-Гирей выдал меня Шамилю, дорога в аул мюридов для меня закрыта, и я, уже не скрываясь, могу быть той, кем являлась все годы – я могу открыто выступить с русскими, но ты… О тебе Хан-Гирею ничего неизвестно. Он думает, что ты давно уже на покое. Он не знает, что ты до сих пор живешь в монастыре, а потому, чтобы не случилось, Кесбан, со мной, ты должна остаться здесь и продолжить миссию сестры Лолит, пока в Петербурге тебе не найдут замену. Только для тебя еще остается возможность узнать что-то о планах имама через его старшую жену Зейдет, с матерью которой ты дружна. Это последний шанс России пока. Помни об этом и береги себя. А я, – слезы прорвались у Мари-Клер, и она замолчала, стараясь совладать с ними, – я многому научилась у тебя, – продолжала она вскоре. – Если я останусь жива и вернусь в Россию, я заберу тебя к себе, не сомневайся в этом. Если же нет – вспоминай обо мне иногда… При некоторых обстоятельствах вполне возможно, что ты останешься единственной, Кесбан, кто вспомнит обо мне добрым словом. Только ты и сестра Лолит… И только ты, родная моя, будешь знать всю правду о моей жизни здесь… Если я не вернусь в монастырь, если же меня вовсе не окажется в живых, то я прошу тебя… Ты часто мне заменяла здесь мать, заменяла мне всех – потому я могу открыться тебе без боязни. Если меня не окажется в живых, а ты снова придешь в аул к матери Зайдет, узнай у нее, где мюриды похоронили Сухрая, и сходи на его могилу вместо меня. Скажи ему, что я его любила и что никогда в жизни никто не сделал для меня такого, что сделал он: никто не любил меня ради меня самой, а потому он навсегда забрал с собой мое сердце… Я же все сама устрою для себя.
– Что ты задумала, девочка моя? – ужаснулась Кесбан, почувствовав смертельную решимость в ее словах.
– Пока еще ничего точно, – Мари-Клер только пожала плечами в ответ. – Все будет зависеть от того, чем закончится сегодня ночью наш поход на Джубгу.
Обычный кавказский вечер, когда солнце уже зашло за горы, но все еще держится светло, опускался медленно, поглощая собой зарю, разлившуюся в треть неба. Воздух был редок, неподвижен и звучен. Длинная, в несколько верст тень ложилась от гор на округу.
