«Вот кто, значит, достал пулей посланца Хан-Гирея, – подумала Мари-Клер, проходя по лагерю мимо фурштатов, забивающих колья для коновязи, – ловкий казак Лукашка спутал хитрому хану все карты! Спас генерала фон Юпогенау. А если подумать – не только генерала, всю Россию спас. Ему не то что зипун да портки с убитого, Георгия вешать на грудь в самый раз».
Сокрывшись за широкий разросшийся куст терна, усыпанный мелкими желтыми цветками, она остановилась недалеко от палатки полковника Потемкина. Перед палаткой знакомый ей княжеский денщик Афонька под тенью персикового дерева раскладывал на конской попоне виноград, полузеленую алычу, сушеную рыбу – хлеба на княжеском столе Мари-Клер не заметила и похвалила себя, что, уходя из монастыря, собрала целый мешок рисовых лепешек, который за время пути до боли оттянул ей спину.
Присев на колени, она наблюдала за Афонькой, никак не решаясь окликнуть его, – только теперь со всей отчетливостью предстало перед ней ожидаемое и неумолимое будущее. В самое ближайшее время ей предстоит встретиться с Сашей после почти что десяти лет разлуки, и она не могла вообразить себе, как он примет ее, да и сама не была уверена теперь, что готова принять его с той же радостью и надеждой, которую копила в себе прежде годами.
Последние сутки, в которые она успела узнать любовь Сухрай-кадия и навечно распрощаться с ним, все перевернули в ней. Вполне вероятно, что в иных условиях она предпочла бы никогда не встречаться с Сашей уже. Но теперь у нее не было иного выхода: не ради себя – ради блага империи и государя, которому они оба служили. А время – главный враг ее теперь, – оно текло очень быстро. И потому поднявшись с колен, она вышла из-за куста и позвала напевавшего гнусаво под нос Афоньку.
– Ох, что не говорите, Александр Александрович, а ужасные бестии эти азиаты, – говорил, присев на кипарисовый пень, молодой Николя Долгорукий. Он набивал табаком небольшую кабардинскую трубку, отделанную серебром, и, отмахиваясь от комаров полугодичной давности номером «Гвардейского вестника», в котором изучал до того назначения по полкам, выискивая знакомые фамилии, продолжал: – Вот что они кричат обычно? Да бес их разберет, что кричат. Я уж не говорю, когда из завалов выковыриваешь их, а в ауле, к примеру? Только быки и понимают их. Запрягите хоть двадцать, так коли они крикнут по-своему, быки все разом двинутся. А ты стегай их, не стегай – все равно ни с места. А деньги любят драть местные за все. Ужасные плуты! Мне про них еще один старинный майор рассказывал – он на Линию при Алексее Петровиче Ермолове приехал и при нем два чина за дела против горцев получил. Теперь при Николае Николаевиче Раевском на Черноморской служит, советником у него. Вот уж изучил здешние ухватки. Вы о чем задумались, Александр Александрович? – спросил, раскурив наконец табак.
Глядя вниз, в поросшую зарослями долину Шапсухо, Александр Потемкин щурил зеленоватые глаза, блестевшие на потемневшем от солнца лице его под мохнатой черкесской шапкой. Горы со всех сторон обступали долину – неприступные красноватые скалы, обвешанные зеленым плющом и увенчанные купами чинар. Желтые обрывы, исчерченные промоинами, золотились в угасающем свете зари, вверху же пламенела сверкающая бахрома снегов. Через долину, обнявшись с другой, безымянной, речкой, вырывающейся из черного, полного мглою ущелья, река Шапсухо тянулась коричнево-серебристой нитью и сверкала ящерицей.
– О чем думаю? – переспросил он, бросив быстрый взгляд на Долгорукого. – Да о том же, о чем вы, поручик. О местных жителях, о черкесах. Что-то давно они не беспокоили нас своими наскоками. Притих мулла Казилбек – не к добру это. Знать бы, что они замышляют. Сдается мне, Николя, – Александр подошел ближе и сел рядом, прямо на траву, подстелив бурку, – они не могут не желать воспрепятствовать нам в соединении с генералом Вельяминовым. Вот только как они готовятся проделать это? Вы ничего не знаете, Николя, – полковник испытующе посмотрел на своего молодого офицера. – Нет ли здесь, в долине Шапсухо, какой скрытной дороги, которая не отмечена на наших картах?
– Откуда ж мне знать, ваше превосходительство? – удивленно пожал плечами поручик. – Это только кто-то из здешних знать может. А у них как спросить? Все равно не скажут. Если и поймешь, чего они тебе балаболят, такую дорогу укажут – в век не выберешься…
– Я полагаю, что если она и существует, – глаза Александра перенеслись в сторону мерно плещущегося моря, – то скорее всего ведет она отсюда, от морского берега. Будь я на месте Казилбека, даже если такой тропы и нет, я бы ее прорубил – здесь легче всего запутать нас в мешок и затянуть веревку. Тогда генерал Вельяминов уже не поможет нам, они задушат нас намного превосходящими силами…
– Черкесы не мыслят столь сложно, как я успел заметить, – вступил в разговор Лермонтов – до того он сосредоточенно читал под деревом книгу и, делая пометки на листок, казалось, вовсе не слышал, о чем говорят офицеры. – Они действуют прямолинейно, навалом и не обучены маневру.
