Широкая тень пронеслась над самой головой Мари-Клер – огромная птица, редкий в этих местах белый орел, накрыл землю телом на несколько мгновений, а когда он снова взмыл в небеса, Мари уже видела змею в его клюве. Она извивалась, шипя, теперь сама обреченная на гибель. Выходит, сам Господь помиловал Мари, выслав ангела-хранителя, принявшего облик птицы. Для чего он сберег ее – об этом Мари-Клер догадалась, только добравшись до монастыря и войдя в свою келью, где снова обнаружила старуху Кесбан.
– Абрек убит, – в волнении сообщила ей турчанка, едва Мари переступила порог, – я видела его отрезанную голову, воткнутой на шест у самой дороги, которая ведет от аула мюридов на хребет Нако.
Оглушенная гибелью Сухрая, Мари-Клер даже не выразила не то что потрясения от услышанной сокрушительной для нее новости – даже удивления, даже маломальской озабоченности. Она приняла все, как должное. И в ее мозгу, лишенном эмоциональных добавлений, связалось одно с другим просто: Хан-Гирей выдал Шамилю не только ее, он выдал имаму и Абрека, про которого знал от военного министра очень много. Ее саму спас Сухрай. Абрека же должна была спасти она, предупредив, но не успела сделать этого, надеясь, что Кесбан успеет скорее Шамиля и нагрянувшие мюриды не найдут Абрека, отправившегося к князю Потемкину на хребет Нако, а оттуда – за контрабандистами к реке Джубга. Однако она недооценила верховного имама. Он умел действовать быстро и безошибочно, когда хотел того. К тому же ее подвело долгое прощание с Сухраем. Но если бы не Сухрай, если бы не близость с ним, она ничего не узнала бы для Абрека, да и для князя Потемкина – тоже.
Теперь же все ее надежды на действия генерала Мусселим-хана оказывались прахом. Она не имела связи с теми людьми, с которыми он обычно осуществлял свои операции. Они же не знали, даже никогда не видели ее и ничего не слышали о ней – они знали и слушали только Абрека. Потому единственной возможностью свалить Шамиля и наказать Хан-Гирея за предательство для Мари-Клер оставалась исключительно одна: самой направиться в русский авангард и, открыв князю Потемкину все, что она узнала от Сухрая, вести отдельный русский отряд к реке Джубга, а тем, кто останется в лагере на хребте, – готовить завалы со стороны моря против муллы Казилбека и надеяться продержаться до подхода главных сил генерала Вельяминова. Только вот времени для всего у нее – считанные часы.
– Что ты молчишь, Керри? Что ты молчишь? – теребили ее скрюченные пальцы Кесбан. – Что делать, скажи!
– Любовь – все равно что смерть. Она забирает у человека все, даже саму его жизнь… Так говорил тебе евнух в гареме? – Сдернув висящую по обычаю на краю ее ложа зеленую турецкую шаль, обильно вышитую красным шелком, Мари-Клер обтерла концом ее ноги, едва обрисованные от долгой ходьбы лиловыми тонкими жилками, провела по прозрачным ноготкам, сбитым о камни, а потому покрытым точками запекшейся крови. Потом провела шалью по замаранному лицу. Она не торопилась продолжить свой ответ Кесбан, да и не могла: комок слез подступил у нее к горлу.
Поддавшись своему чувству к Сухраю, она обрекала на гибель давнего своего друга Шамхала Абрека, но, не поддайся она, – тогда на гибель оказались бы обречены многие русские солдаты из авангарда князя Потемкина: кто бы еще, если не Сухрай, открыл бы ей тайную тропу муллы Казилбека.
Подняв голову, Мари-Клер перевела взор на рисовое поле, пустующее теперь, и отряхнула волосы, ниспадающие на лицо. Она как будто снова увидела там, за покрытыми туманом верхушками деревьев, красивое, мужественное лицо Сухрая – он скакал по полю на серой в яблоках лошади и улыбался ей издалека. Если бы он не отправился проводить ее в монастырь, если бы не захотел спасти ее саму, а вместе с ней и тех, кто был ей дорог и близок, – он был бы жив сейчас. Так что же, выходит, что он погиб зря? И только от того, что Хан-Гирей успел быстрее нее добраться до Абрека, смерть Сухрая окажется напрасной – бжедухский хан устроит свои интересы полностью.
Пусть теперь ему уже не удастся оторвать Сухрая от Шамиля и противопоставить двух вождей друг другу – Сухрай лишил его убийственного козыря, погибнув гораздо раньше того, чем того хотелось бы бжедухскому хану. Но он хотя бы отомстит князю Потемкину за проигранную много лет назад дуэль, а заодно выпросит у Казилбека оплату за предоставленный тайный ход, сослуживший черкесам на победу.
Такой наградой вполне может оказаться демонстрация покорности русскому государю при приезде Николая Павловича в Еленчик – чего ж еще добивается Хан-Гирей? Пусть мертв Сухрай – ему и Казилбек сгодится, лишь бы в генералы пробиться, хоть как-нибудь… Но ничего такого с полковником Хан-Гиреем не случится. А произойдет все совершенно наоборот: он будет с позором уволен со службы, а возможно, даже и арестован. Она сделает это ради Саши, и ради того, чтобы смерть Сухрая не оказалась напрасной.
