– Замирить Кавказ к осени? – Мари не смогла сдержать удивления. – И всего-то лишь? Не военный ли министр граф Чернышев подсказал государю такой план? Он, наверное, стал обожателем утопий?
– Не стоит упражняться в остроумии, – одернул ее Хан-Гирей, – особенно когда оно задевает высочайших особ державы. План исходит от самого государя императора, а потому он не подлежит никаким возражениям. Нам предписано его выполнять.
– А как же насчет войск? – поинтересовалась Мари. – Намерен ли Его Величество утроить силы Кавказского корпуса? Уверяю вас, любезный полковник, пока перед каждым горцем, не только взрослым мужчиной, но и ребенком, стариком, не будет стоять вооруженный до зубов солдат, готовый стрелять без предупреждения, никакого замирения не произойдет. Здесь уважают только силу. Силу оружия. А всякие уговоры и переговоры считают проявлением слабости. Таковы нравы. – Она пожала плечами. – Мы обязаны с этим считаться, если желаем добиться результата.
– Государь не намерен вникать в детали того обустройства, которое мы предпримем для исполнения его воли, – жестко сверкнул глазами Хан-Гирей. – Увеличение сил Кавказского корпуса не предусматривается. Наоборот, он съедает столько денег из казны, что государь намерен и вовсе сократить его до нескольких дивизий.
– И остаться на Кавказе? – недоверчиво спросила Мари-Клер. – С несколькими дивизиями? Уверена, что это невероятно.
– Мы должны действовать силой убеждения, – настаивал Хан-Гирей. – Государь предписывает нам провести разъяснения среди горских народов и выдает для того подробные письменные инструкции.
– Хорошо, – Мари-Клер вздохнула и сдернула черный платок с головы – золотистые волосы рассыпались по плечам. На какое-то мгновение Хан-Гирею вспомнилась картина: бархатные подушки дивана в его квартире на Морской, золотистые локоны, разбросанные по ним, бледное осунувшееся личико и плотно сжатые ресницы, из-под которых струится слеза…
Оправив волосы, Мари-Клер продолжала:
– Я вполне согласна, что господин военный министр, а тем более государь император, не представляют себе в полной мере обстановки, сложившейся в наших местах, местных обычаев и привычек, – она говорила спокойно, не глядя в лицо полковника и вовсе не задумываясь о его чувствах, они давно уже перестали интересовать ее. – Хотя донесения боевых кавказских генералов, которых за тридцать лет, я уверена, в архивах скопилось тома, вполне реально описывают ее. Но вы-то, полковник Хан-Гирей, сами происходите из здешних мест. Вы-то знаете, что ни одно убеждение не подействует, пока оно не будет подтверждено силой оружия. Вы знаете, не можете не знать, что не что так мало не значит на Востоке, как слово. Местные народы – не христиане, они весьма вольно обращаются со словами. Обмануть неверного – даже особый шик. Пока мы будем убеждать, а тем более угощать, идти на поводу их капризов – они предадут нас за нашей же спиной. Тогда сюда сразу придут турки. Они раздавят Грузию, и тридцать лет кровопролитной войны пойдут прахом. Кстати, со всеми своими столичными новостями вы уже посещали Тифлис? Что вам там сказали? Выразили поддержку и восторг?
– Генерал Вельяминов не принял меня, – ответил Хан-Гирей без особого удовольствия, – его заранее информировали о моем прибытии, но он словно и не получал депеши – предпочел отправиться в экспедицию и теперь находится где-то поблизости. Мою же миссию он поручил своим заместителям, в частности генералу Раевскому, начальнику Черноморской линии, но они относятся к ней спустя рукава.
– Чего же вы желали? – усмехнулась Мари. – Вы знаете, что генерал Вельяминов вынужден платить солдатам и казакам за каждую отрубленную горскую голову, для того чтобы у них оставался хоть какой-то стимул идти в бой. Настолько приелась всем эта война, которой не видно ни конца ни края. Убеждения не действуют даже на наших солдат и офицеров, не говоря уже о шапсугах или натухайцах.
Генерал Вельяминов, да и мой давний друг Саша Раевский почти что двадцать лет воюют здесь. Я представляю, что они думали, слушая изъяснения господина военного министра, переданные вашими устами…
– Тем не менее, – Хан-Гирей жестко прервал ее, – вы должны отдавать себе отчет, так же как и генерал Вельяминов и ваш дорогой и ученый Саша Раевский: все, о чем я говорю здесь, – не моя личная выдумка. Приказ государя, его воля не обсуждается. Ее надлежит выполнять беспрекословно. У меня есть соответствующие полномочия и инструкции, они подтверждены печатью и подписью военного министра и личным рескриптом государя. Вам я показывать тех бумаг не буду, вы и так знаете, что я состою на службе у графа Чернышева, но для генерала Вельяминова я их приберег.
