Последние слова полковника не оставляли офицеру любого звания, тем более гвардейцу, никакой иной возможности, как принять вызов. Хан-Гирей опустил голову:
– Как вам будет угодно, ваша светлость, – промолвил он мрачно.
– Отлично, – Саша прищелкнул пальцами. – Мои секунданты – Давыдов и Одоевский. Мы будем ждать вас через два часа у Гнилой канавки за Петропавловкой. Надеюсь, вы тоже приведете секундантов.
– Не сомневайтесь, князь, – все так же мрачно кивнул поручик Хан-Гирей, прикидывая в уме, кого позвать.
Та ночь выдалась прохладной. Сидя на камне, Саша некоторое время не мог отвести взор от лежащего у него на коленях обнаженного клинка, который вспыхивал таинственным металлическим блеском всякий раз, когда свет попадал на него. Сияние стали завораживало его. В последний раз проведя по острию точильным камнем, князь убедился, что сабля стала безупречно острой. Потом погладил рукой эфес, украшенный алмазами, – Таврическая сабля князя Потемкина была готова к бою и жаждала крови обидчика.
Денис Давыдов, присев рядом с молодым князем, курил трубку. Поглядев на Сашу, он дернул седой ус и сказал задумчиво:
– Признаюсь честно, как и в юности своей, я считаю, что сабле чуждо настоящее искусство боя. Сколько ни украшай ее драгоценностями. Она слишком тяжела и без того…
Потемкин лукаво улыбнулся на его реплику:
– Предпочитаете пистоли, ваше высокопревосходительство? Неужто слышу от гусара?
– Боже милостивый, конечно нет! – Давыдов аж отшатнулся от него. – Убивать на расстоянии не слишком достойное дело. Как поэт замечу, что пистолет вообще, и ружье тоже, символизирует нравственный упадок цивилизации. Лично я предпочитаю рапиру. Она более гибкая. Изящная. – Давыдов присвистнул в удовольствии. – Вот это, я понимаю, оружие для дуэли. Есть, с чем себя показать. А сабля. – Он вздохнул. – Сколько я отмахал ею. Так скажу: для кавалерийской атаки – штука подходящая. Годится, чтоб головы рубить скопом.
Потом, посмотрев на тонкий ручеек Гнилой канавки, спросил с беспокойством:
– Как думаешь? Приедет твой бжедух с Кавказа? Не удерет?
– Не удерет, – уверенно ответил Саша. – Побоится. Знает, что я его из-под земли достану, пусть только попробует. Тогда уж ему не сдобровать – зарублю насмерть. А так, возможно, тяжелым ранением обойдемся…
– Едут, едут, – сообщил Одоевский, наблюдавший за дорогой.
– Я же говорил, – удовлетворенно заметил Саша, поднимаясь с камня. – Пожаловали.
Только-только стемнело. Все приготовления к поединку закончились быстро. Сбросив кители, соперники вошли в круг, образованный светом фонарей, которые держали секунданты, и через несколько мгновений скрестили клинки.
Хан-Гирей отличался недюжинной физической силой. Он дрался отчаянно, понимая, что только храбрость может спасти его. Вновь и вновь он наскакивал на противника, норовя поразить того в голову или в грудь. Потемкин вначале старался не рисковать, сосредоточившись на обороне. Наблюдавший за ними Давыдов заметил вполголоса, что такой стиль сделал бы честь самому искусному бойцу. Впрочем, Саша и являлся таковым.
Несмотря на прохладу, рубашки обоих успели пропитаться потом, когда Хан-Гирей пошатнулся и отступил с тихим проклятием, глядя, как на правом рукаве его проступает кровавое пятно. Потемкин сразу же опустил саблю.
– Вы ранены, поручик, – сказал он без тени торжества или злорадства. – Как вы?
Хан-Гирей побелел от ярости.
– Я?! – вскричал он. – Я – превосходно. Продолжим!
Тряхнув черноволосой головой, Саша отразил яростный выпад соперника и один за другим нанес три стремительных как молнии удара. Третьим он поразил Хан-Гирея в левый бок, нанеся поручику не смертельную, но довольно глубокую рану. Поручик побледнел, уронил саблю и упал на колени, устремив на Потемкина помутневший взгляд.
– Полагаю, этого достаточно, – сказал князь, перекладывая оружие в левую руку. – Я по крайней мере удовлетворен. На безоружного я не нападаю.
Хан-Гирей пытался подняться, зажимая рану ладонью.
– Согласен, – произнес он едва слышно.
Потемкин убрал саблю в ножны.
– Разумеется, – добавил он, – если вы захотите продолжить, когда поправитесь, я – к вашим услугам.
Раненый покачал головой.
– Не стоит, – проговорил он вяло, – это был честный поединок.
На самом деле поручик был чрезвычайно рад, что отделался всего лишь ранением. Еще раз встречаться с Потемкиным в дуэли по собственной воле он не решился бы никогда.
Как ни старались княгиня Потемкина и княгиня Орлова скрыть от света все произошедшее с Мари-Клер, из-за дуэли и расползшихся слухов резонанс получился обширный – наслаждаясь подробностями, салонные сплетники обсасывали лакомую кость на все лады.
Когда же молва дошла до императора, то Николай Павлович призвал к себе полковника Потемкина лично и обратился к нему с гневной речью, по окончании которой вынес вердикт: двадцать суток ареста. А после – в Тифлис, в распоряжение командующего отдельным Кавказским корпусом. Что б и духу не было в Санкт-Петербурге!
