– Похоже, утопился, нечестивец, со страху, – проговорил какой-то дед, которого прислужницы настоятельницы привели с собой – видно, он и выследил Лукерью. Дед тот как раз стоял на коряге и рассматривал кровавое пятно, всплывавшее из воды – псы оставили Саше свои покусы. Видя над собой его пятку в лапте, Саша едва удерживался, чтобы не схватиться за нее и не стащить деда в воду, но последствия того могли оказаться еще хуже, чем прежде. Тонкий голосок Лукерьи долетел до него:
– Я не виновата, не виновата, я только купаться ходила. Вота разделась донага, а он и набросился на меня, поджидал, верно. Не надо ж бить, я и сама в монастырь обратно пойду, сама пойду…
– Кто ж таков? – спрашивали ее. – Неужто не знаешь его? Вот Никодим сказывает, что и поутру ты с ним тута миловалась…
– Да все наговор, наговор то, – снова завела Лукерья тоненько. – Поутру никого не видывала я. А вот он караулил, бродяга окаянный, вот и напал на меня…
– А ты что ж, не слыхивала никогда, что положено в рубахе купаться, – выговаривали ей.
– Ишь, что удумал, нечестивец, на монахиню покусился. – Дед плюнул вниз и чуть не попал Саше на руку. – Чтоб тебя раки высосали. Не покусали инокиню-то? – кинул назад вопрос.
– Покусали, перевязываем, – отвечали ему, – а бродяга-то, как? Не всплыл?
– Да не видать покуда! – отвечал дед, наклоняясь к озеру, так что Саша видел уж не только лапти его, но и грязные, заплатанные порты.
– Да бог с ним! Господи прости! Одним меньше.
С лаем и гомоном монахини удалились в монастырь, уводя с собой Лукерью. Дождавшись, пока все стихло, Саша вылез из-под коряги и, отыскав свою разорванную собаками одежду, кое-как надел ее. Потом отвязал застоявшегося Нуаро. Преодолевая боль в ноге, сел верхом. Только тронулся – неугомонный рыжий пес снова вылетел на него из кустов и залился лаем, наскакивая на лошадь.
Видя только один выход из случившегося положения – скакать вперед, чтобы пес отвязался, так как в быстроте бега тому явно не тягаться с Нуаро, Саша припал к лошадиной гриве и, ударив коня коленями в бока, понесся через поле, не разбирая дороги.
Пес, однако, попался настырный. Когда он наконец отстал, выбившись из сил, впереди уже показалась усадьба Кузьминки. Нуаро же от скачки весь покрылся пеной, а черный круп его блестел от пота. Обернувшись и больше не увидев преследователя, Саша перевел Нуаро на шаг – конь споткнулся, припав на переднюю ногу, но потом пошел ровно… Так и вернулись в усадьбу.
Напрасно волновалась Мари-Клер, ожидая поутру встречи с Князевым денщиком, а тем более с самим Александром, которому, – она была уверена в том и сгорала от стыда, – верный Афонька уж конечно же донесет о ее ночном посещении княжеских покоев. Все оказалось иначе – о Мари-Клер вовсе никто не вспоминал.
Когда она проснулась и, одевшись с помощью служанки, спустилась в гостиную, там все были заняты обсуждением ночного происшествия: оказалось, какие-то дикие собаки покусали ночью князя Сашу, а княгиня Лиз никак не могла уяснить себе, как же такое могло произойти и откуда они взялись-то, эти собаки…
Афонька громко сокрушался, перечисляя использованные им травы, примочки из которых пришлось накладывать, чтобы остановить молодому барину кровь. Княгиня Лиз же, обходя вокруг стула, на котором сидел Саша, даже позаимствовала у княгини Анны лорнет, чтобы получше рассмотреть оставленный собаками след на шее сына.
– Я не могу осознать всего этого, – возмущалась она, – что же надо делать, чтобы собака ночью почти что на голову запрыгнула?! А, Александр? Ну что же за ребячество, право! Ведь не мальчишка – полковник гвардии Его Величества…
Сам герой события скромно молчал о своем подвиге, его столь упорным же и многозначительным молчанием поддерживали Анненков и Давыдов – в отличие от Лиз они быстро сообразили, что к чему могло произойти, и только переглядывались, скрывая улыбки.
Все выяснилось к полудню, когда, пожаловав из Богородицкого монастыря, где она отстояла заутреню и обедню, княгиня Анна рассказала всем о странном происшествии, которое взбудоражило всю обитель.
