– Возможно, Лукерья та, как кличут ныне Зою Изотову в монастыре, и сама виновата, – вступилась за Сашу Анну Алексеевна, – подкараулила его, выглядела сперва, ей же впору бесовщину изнутри выводить – какова!
– Перестань, Анна, – гневно сморщила высокий лоб Лиза, – с той Лукерьи какой спрос, да меня и вовсе не волнует ее судьба. Пусть сама выправляется, а не сможет, матушка настоятельница в твоем монастыре найдет способ как того беса, о котором ты сказываешь, из нее выбить. У меня ж иная забота. Что же за животность такова, что мой сын ни одной голой бабы пропустить не может – вот уж что меня волнует сейчас куда больше. Ему род мой продолжать, так каковы же наследники явятся у меня, от какого роду племени? И на кого еще придется тратиться потом, чтобы незаконных детей законными усыновлять или хотя бы наделять деньгами, от позора хоронясь. Коли не можете совладать с естеством своим, то я сегодня же, сейчас же отпишу графине Екатерине Ивановне Ланской, что готова, несмотря на многие мои отказы до того принять ее предложение в родстве и в самой скорости женить вас на дочери ее Варваре Сергеевне. По крайней мере, за потомство свое я тогда уж останусь покойна. Желаете ли вы того, Александр?
– Вы, матушка, вольны поступать, как вы сочтете лучшим для нашей семьи, – ответил тот все так же глухо и глаз от мраморного пола террасы не поднял. – Я же приму любое решение ваше и все исполню. Надеюсь, что вы уведомите меня о дате помолвки и свадьбы с фрейлиной Ланской, чтобы я мог поставить в упоминание гвардейское свое начальство. Сейчас же я прошу вашего разрешения мне уйти к себе. – Теперь он только взглянул на мать, и глаза его, обычно яркие, блестящие, казались потускневшими на солнце осколками старой яшмы. Когда взор его пересекся с материнским взором, Александр не отвел глаз. Он ждал решения княгини. И опустившись в кресло, та позволила ему уйти…
Лакеи застыли по углам террасы, метрдотель растерянно переминался с ноги на ногу, не зная, подавать или не подавать кофей к столу, и не решался обеспокоить хозяйку вопросом. Мари-Клер сидела в самом дальнем кресле, в тени старого раскидистого дуба, что возвышался над углом террасы. Она завернулась почти с головой в кружевную шаль, напоминавшую испанские мантильи, и чувствовала, что вот-вот заплачет: ей было жаль Сашу, но в то же время ее потрясло открытие, что тот позволил себе соблазнить монахиню у реки, а теперь это еще стало известно всей округе. Взглянув на несчастного метрдотеля, княгиня Анна кивком головы разрешила ему подавать кофей. Потом она обратилась к Лизе:
– Мне думается, что тебе все же не стоит торопиться с Ланскими, – предположила осторожно она, – сгоряча ты сунешь им палец, они ж всю руку у тебя откусят, не упустят своего.
– Я бы сама не желала того, – ответила та печально, – не о такой судьбе для своего сына я мечтала от самого рождения его. Но забавляться любовью с монахинями, – она дернула презрительно плечами, – ну с актрисами, уж по старой гвардейской традиции, с цыганками, с модистками и фривольными французскими девицами – кто только не проходил через то. Опорочить же невесту Христову – мне даже как-то не по себе, искренне тебе скажу…
– Что ж, Христовы служители тоже разные бывают, – отвечала ей Анна Орлова, склонив голову на руку, – одни о чистоте веры пекутся, приносят в жертву себя. Другие ж в грехе погрязают, не всякому мирскому привидится. Меня ж игумен Фотий, тот, который единственный согласился в одну ночь в монахини посвятить, чтобы с павловским брадобреем венчания избегнуть, сколько уж мытарил потом. Насилу избавилась. Ему обязана, что расстрига не позволил мне Синод принять, а потому и с Михаилом Андреевичем не обвенчалась, как мечтали мы оба, так и жили во грехе. А сколько слез пролила я, молила, чтоб отпустили, чтобы дети в благословении церковном родились. Денег много от меня брал Фотий на монастырь Юрьевский, обещал тоже кущи райские, а в женский монастырь не пускал, чтобы кому иному пожертвования не достались, все твердил, что рождена я для того, чтобы грех отца моего, когда он государя Петра Федоровича жизни лишил, – грех тот вечно отмаливать. Бывало, снимет с руки моей кольцо с брильянтом, повесит на икону и говорит: «Вот муж твой единственный, Анна Алексеевна, помни о том». А как только заведу речь, что раз монахиня я, то мне в женском монастыре должно жить, он опять за свое:
– Фотий твой пример не единственный, – согласилась с ней Лиза мрачно, – да и говорила тебе, о Лукерье вовсе не сожалею я, и от всех происков их в Господа верить меньше никогда не стану…
