Однако томление не покидало ее. И встав с постели, она решилась на поступок, который уже утром, при свете поднявшегося над Москвой-рекой солнца, показался ей самой постыдным, достойным осуждения. Выскользнув из спальни, она, неслышно ступая по застеленным коврами лестницам и коридорам, пробралась во флигель, где располагались покои молодого князя, и, приоткрыв дверь в кабинет, в котором горела свеча, смотрела в щелку, ища взглядом Сашу.
Но в кабинете молодого князя не оказалось, не нашлось его и в спальной – кровать оказалась не тронута и конечно же пуста, а попавшийся ей на обратном пути Афонька с таким изумлением уставился на барышню, что она сделалась пунцовой и, готовая на месте провалиться со стыда, бегом вернулась к себе, почти и не воображая, как завтра выйдет к завтраку и с каким видом перенесет явление княжеского денщика при божьем свете. Он же наверняка обмолвится князю, что застал мадемуазель на его половине. Что тогда о ней подумает Саша?!
Тем временем верхом на черном как ночь жеребце своем по кличке Нуаро князь Саша ехал залитой лунным светом лесной тропинкой к речной заводи, где еще по утреннему уговору ждала его камер-фурьерская дочь Зоя Изотова, прозванная в монашестве Лукерьей. Когда он подъехал, монахиня сидела у воды, покрытая лишь белой холщовой простыней.
Она опустила голову, и длинные русые волосы ее плыли по воде, путаясь с листьями растений. Безмятежный покой царил вокруг, луна качалась в рябистых, едва колыхающихся волнах, отражаясь в них.
Спрыгнув с коня, Саша привязал Нуаро к дереву и приблизился так тихо, что и ветка не хрустнула под его ногой. Оставаясь за склонившейся к реке ивой, он быстро снял с себя всю одежду и, сделав шаг вперед, наклонился к Лукерье, обхватил ее полные плечи, распрямил всю и с наслаждением водил руками по пухлым грудям ее с набухшими пунцовыми сосками и округлому мягкому животу.
– Прилетел-таки, соколик мой! – простонала она сладко, извиваясь под лаской его. – Заждалась я тебя. Уже изнемогла вся. Чего ж только настоятельнице не наговорила, чтобы прибежать сюда ноне. Уж отчаялась-таки: думала, не придешь…
– Как не прийти, когда ты гладкая такая, – пробормотал он, и повернув Лукерью к себе, целовал ее плечи и грудь, сжимая руками крутые, тяжелые ягодицы. Она порывисто обняла его за плечи – подхватив под мышки, Саша поднял ее, подержал в воздухе над собой, а потом медленно опустил на вздыбившийся член. Ноги ее обвили его тело, и долгожданный металлический прут, о котором тосковала она, снова вбивался в нее с прежней настойчивостью и неумолимостью, вызывая содрогания и крик.
Лукерья едва могла дышать и прижималась к нему вся в поту. Легко держа ее на весу, он перенес монахиню на поляну и опустил спиной на влажную от ночной росы траву. Расслабившись, горячая вся, что в огне, она снова раскрылась ему блаженным естеством, и он снова овладел ею, слившись воедино.
Вдруг в темноте леса послышался лай – свора собак вылетела на поляну. И очнувшись, Лукерья взвилась под ним:
– Беги, беги, – кричала она Саше, – а он с горячки любовной все еще никак не мог уразуметь, что же произошло.
– То ж настоятельница моя, – твердила ему сумасшедшая монахиня. – Она выследила меня. Прислала соглядатаев своих с собаками. Беги! Беги!
Издалека предупредительно заржал жеребец. В кустах заметались, задергались ночные птицы…
– Да ты-то как же, – растерялся молодой князь. Он не помнил даже, где оставил свою одежду.
– Беги – разорвут! – кричала она все так же страшно, и глаза ее, почти черные, от ужаса расширились. – Меня не тронут. Не бойся за меня. Если только тяпнут ненароком, а так на мужиков налажены они, чтобы к монахиням за забор не лазали…
Быстро обернувшись, Саша окинул взглядом поляну, ища спасения, но даже и палки под рукой не оказалось – собаки приближались скоро с лаем, и кто-то из темноты леса науськовал их:
– Ату его! Ату!
Под ветвями ивы Саша увидел брошенную кем-то порванную корзину. Только успел схватить ее – сразу пришлось ткнуть в морду здоровенному рыжему псу, что подлетел с ветром. Остальные же, настигнув вожака, норовили схватить добычу за икры, а бело-черный пес прыгнул молодому князю на спину, метя перегрызть позвонки на шее.
Саша стряхнул с себя собаку и, толкнувшись что было силы ногами, спиной прыгнул в воду. Он боялся навести собак на Нуаро, так как они могли легко повредить лошадь, а потому отвлекал их на себя, зная, что озеро достаточно глубоко. Оказавшись в воде, успел заметить, как две широкие фигуры в черных одеяниях уводят извивающуюся с криком в руках их Лукерью, а третий сзади хлещет ее плетью по спине.
Спасаясь от собак, метавшихся по берегу, Саша нырнул в самую глубину. Под водой поплыл к тому месту, где частенько прежде с Афонькой рыбачили они – знал, что возле рыбного их причала торчит большая коряга. Когда нашел корягу, то, ухватившись за нее руками, потянулся к воздуху – ему повезло, под корягой, как он и надеялся, оказалась пустота. На берегу по-прежнему лаяли псы, галдели монахини.
– Где он? Куда пропал? – слышались голоса наперебой.
