Афонька завозился на кочке по-новому. Привстал, прислоняясь к березе спиной. Набежавшее облако скрыло звездный свет, тень легла на округу, и Мари-Клер вдруг почудилось, что у Князева денщика под той березой крылья совиные отросли, нос клювом обернулся, глаза стали птичьи, круглые с искрой, а лицо и грудь перекосились уродливо.
Отшатнувшись, она схватилась рукой за крест, что висел у нее на груди, – золотой с мелкими капельками рубинов, – а другой стала теребить Сашин бешмет:
– Идемте, идемте скорее домой, князь! Я больше не могу оставаться здесь! Я прошу!
– Да, что?! Что случилось, мадемуазель? – спрашивал князь в недоумении. – Отчего вы так напугались?! Мы ж еще и арарата не сыскали, а вы уж – прочь…
Но уже не слушая и не ожидая его, Мари-Клер повернулась и, подхватив платье, бросилась бегом через ложбину к дому – цикламеновый шарф волной летел за ней. Саша с Афонькой, переглядываясь, едва поспевали за французской воспитанницей – денщик при том удивленно крякал и дергал плечом.
Взбежав на террасу, она торопливо прошла мимо суетившихся вокруг стола слуг – они убирали от чая и готовили в запоздавшему ужину, – прошла коридором мимо комнат, даже не заглянув в гостиную, убранную в изумрудных тонах, где за белым роялем под портретом князя Григория Потемкина Анна Алексеевна играла для слушателей Баха.
Придерживая длинное платье, Мари сразу же взбежала по лестнице в свои покои, все еще подгоняемая безотчетным страхом, но потом на полпути остановилась, повернулась, спустилась по лестнице вниз – и тут она встретила Сашу.
Столкнувшись с Мари-Клер в коридоре, освещенном только одной свечой, Саша взял ее руки в свои, приблизил свои губы к ее – она чувствовала их совсем рядом. Потом от дуновения с террасы свет и вовсе погас. Губы его были близки, горячи, манящи, но он не шелохнулся более. Не поцеловал, но и долго не отпускал, доведя до изнеможения в затаенном ожидании.
А после просто отпустил и отступил на шаг:
– Куда же вы так побежали, мадемуазель? – прошептал почти на ухо. – Мы не увидели так много интересного. А теперь совсем темно. Осторожно, не оступитесь, мадемуазель, – предупредил галантно. – Позвольте, я провожу вас в гостиную, там все освещено. И Анна Алексеевна дивно, дивно играет…
Всю ночь после той прогулки Мари-Клер не могла сомкнуть глаз. Ей казалось, что все в душе ее закрылось туманом. Только пройденная в монастыре строгая школа воспитания, заставлявшая скрывать чувства, позволила ей дождаться конца вечера: делать то, что от нее требовалось, слушать и отвечать на вопросы, говорить вполне оживленно и даже улыбаться.
В столовой, куда все перешли после музыки, были зажжены все свечи в золоченых канделябрах, искрился хрусталь, в бокалах пенилось золотистое шампанское. Плелась, словно кружево, легкая беседа, которую поддерживал неистощимый на выдумки, шутки и каламбуры Денис Давыдов. Ему в словесных стычках не уступал и князь Саша. Вдруг лицо Давыдова посерьезнело. Поставив на стол недопитый бокал, он дотронулся до лба, словно желая что-то припомнить, и, слегка вздохнув, пожаловался:
– Вот уж старость не радость. Хотел же вам прочесть, что еще наш Александр Сергеевич удумал. Да вот вылетело из головы. Он давеча навестил в Москве Александру Григорьевну Муравьеву, жену сосланного Никиты – она же вслед за Марией Николаевной нынче тоже едет в Сибирь. Так передал послание с ней в стихах. Ох, скажу вам, с сердечным жаром написал, с размышлением… Как же там у него. – Давыдов еще подумал, все молча ожидали его, потом же прочел: «Во глубине сибирских руд храните гордое терпенье, не пропадет ваш скорбный труд и дум высокое стремленье…» Во как! Не то что мы в его годы: «Бурцев, ера, забияка, собутыльник дорогой!» Признать по правде, завидки схватили, как прослушал все, – признался он.
– А позвольте узнать, – поинтересовалась, нарушив молчание, княгиня Лиза, – вот «не пропадет ваш скорбный труд», любезный Александр Сергеевич, что в строчке той имеет в виду? Не то ли, что государя императора все же свергнут с престола?
– Матушка, я надеюсь, что после такого стиха, вы не откажете Пушкину от дома, – вступился за друга князь Саша, – все ж это, если выразиться вернее, только поэтическое обобщение…
– Мне бы очень хотелось, Александр, – ответила Лиза грустно и руки ее, как-то словно ослабев вмиг, упали на колени, – мне бы очень хотелось, – повторила она, – что бы и событие четырнадцатого декабря и смерть Михаила Андреевича Милорадовича, защищавшего государя императора, все это оказалось, как вы выражаетесь, поэтическим обобщением. Конечно, ненаглядному вашему тезке от дома я не откажу, но что до меня лично – я питаю надежду на то, что ни я, ни вы, Александр, ни ваши дети и внуки, никто из Потемкиных, не доживут в России до того дня, когда пророчества вашего друга сбудутся и, не дай бог, государь император будет свергнут с престола.
– Пушкин всего лишь осуждает жестокие меры государя против заговорщиков, он желает облегчения их участи, – не сдавался Александр.
