– Ты уж, Денис Васильевич, не развивай, не развивай далыне-то, – остановил его Алексей. – Елизавета Григорьевна и так расстроена. Про сына узнала сколько, теперь еще про мужа узнает. Ты какие годы-то вспомнил, – усмехнулся он, – когда Бурцев у меня живал, так Ванечка еще пешком под стол ходил, ему два годика всего было. Наша Елизавета Григорьевна в ту пору, помнишь ли, на нашу гусарскую компанию с неподдельным равнодушием взирала. Почитай государыня императрица некоронованная, а мы ж кто – караул нести во дворце только и пригодны. Так что знать она не знает, как мы с Бурцевым там живали тогда. И не следует ей рассказывать вовсе, – заключил он, – а то, не успев мне женой стать, она меня тут же и покинет сразу. А к Александру я сам схожу теперь. – Он направился в комнаты, пояснив: – Я ему про тревогу материнскую за его судьбу, надо полагать, лучше растолкую. Да и про все прочее разом. Он и остынет скорее. Садитесь за стол, Лиза. Мы скоро придем вдвоем.
Резкий взмах огромных крыльев, хлопнувший над самой головой, оторвал Мари-Клер от ее долгих, молчаливых воспоминаний. Вздрогнув и ощутив с неожиданности холодноватый озноб по шее и спине, она смахнула со щеки слезу и подняла голову – сова, казавшаяся в темноте великаншей, летела над рекой Шапсухо, задевая ровно через два взмаха крылом о крыло.
Совершив круг над арбой, на которой ехала Мари-Клер, сова поворотила к лесу и, подлетая к дереву, не через раз, а уже с каждым взмахом задевала крылом о крыло и потом долго копошилась, усаживаясь на старой чинаре. Перегнувшись с седла, Абрек натянул поводья – арба поехала медленнее. Ночь все более сгущалась, теплая и безветренная. Над хребтом Нако, возвышавшимся впереди, светились несколько звезд – другая и большая часть неба была заволочена одной черной тучей.
Черная туча, сливаясь с горами, без ветра, медленно продвигалась все дальше и дальше, резко отделяясь своими изогнутыми краями от глубокого звездного неба. Остановив арбу, Мари-Клер сошла с нее и приблизилась к краю дороги – впереди несла черные, зеркальные воды Шапсухо, сзади и с боков ее окружала стена камышей. Камыши то и дело, как будто вовсе без причины, начинали колебаться и шуршать друг о друга. Почти под самыми ногами Мари-Клер уже бурлил поток. Соскочив с коня, Абрек подошел к ней сзади и придержал за руку.
– Песок поедет под ногой, вскрикнуть не успеешь, – предупредил вполголоса и отвел на несколько шагов назад. – Неужели ты считаешь, что Хан-Гирей способен совершить все то, о чем он угрожал, – спросил, немного погодя, с тревогой.
Все так же глядя на камыши, колеблющиеся махалки которых, увеличенные тенями, сверху казались пушистыми ветвями деревьев, Мари-Клер ответила ему, слегка вздернув плечами:
– Я хотела бы ошибиться, Абу-Мусселим, но, увы, я слишком хорошо знаю полковника Хан-Гирея. Для него наступило время, когда вся его судьба сосредоточилась в нескольких днях – в тех днях, которые государь император Николай Павлович вознамерился провести в Еленчике. Сумеет бжедухский хан исполнить волю государя и заставить Сухрай-кадия привести его племена к присяге русскому царю – считай, он генерал и муж весьма состоятельной особы княжеских кровей. Не сумеет – он превратится в ничто, вся жизнь его будет покончена ссылкой и забвением. Признаюсь, я бы никогда не пожелала оказаться на его месте и при том, что сама я, пожалуй, вряд ли встречала в жизни человека, которому оказалась бы обязана большим горем, но все же я не торжествую, видя, как он сам норовит столкнуть себя в пропасть, я даже скорее жалею его, – она вздохнула, скрестила руки на груди, под легким черным платком. Глянцевитая движущаяся масса темно-коричневой воды внизу однообразно рябила около отмелей и берега. Еще дальше и вода, и берег, и туча – все сливалось в непроницаемый мрак.
– Мы должны остановить его, – мрачно произнес Абрек, и вспыхнувшая впереди зарница от разгоревшегося пожара, отражаясь в воде как в черном зеркале, осветила его почти сливающееся загаром с темнотой лицо, прорезанное несколькими глубокими морщинами по лбу и вздымающимся остро скулам.
