– Ты вполне могла бы убить меня, Карим, – снова повторил кадий, все так же пристально глядя ей в лицо и предупреждая ее возражение, продолжил: – Хан-Гирей только что открыл мне твое настоящее имя, и то, что ты состоишь на службе у его начальников, – он усмехнулся, между черными усами и бородой мелькнули ослепительно-белые зубы, еще не тронутые, как у многих черкесов гнилью, и добавил, понизив голос: – Госпожа камергер… Так почему же ты не убила меня, госпожа камергер, когда я оказался с тобой так близко? Ты нанесла бы Шамилю непоправимый урон…
– А ты пришел, чтобы испытать меня? Непоправимый урон, о котором ты говоришь, стремится нанести сам Хан-Гирей. – Теперь уж Мари-Клер, собрав все силы, не намеревалась малодушно отнекиваться или играть в удивление. Она решила сразу перейти в наступление, понимая, что только смелость, только гордое принятие своей участи могут произвести на Сухрая впечатление – он ненавидит и презирает слабость даже в женщинах. – И вовсе не Шамилю, а самому тебе, кадий, – она отвернулась и намеревалась оправить платье на плече, но он перехватил ее руку, и сжав ее в своей, прислонил к ее полуобнаженной груди.
– Ты посчитала, что я целовал тебя, чтобы испытать, – проговорил он вдруг с обезоруживающей, обволакивающей искренностью и нежностью в голосе. – Ты правда так думаешь, Карим?
– Тогда для чего ты говоришь мне о Хан-Гирее? – Она старалась унять дрожь, но теперь она отчетливо ощущала холод, царящий в хранилище – мелкие мурашки бежали по ее коже.
– Не для того, чтобы застать тебя врасплох, – наклонившись, он вытащил из-за мешков черный ватный бешмет и окутал им плечи Мари-Клер, – Хан-Гирей вовсе не удивил меня сегодня, я знал, Карим, что ты служишь русскому царю.
– Знал?! – Мари-Клер отшатнулась. – Но… но… Почему тогда? – освободив свою руку, она прижала ее к виску, так как в голове у нее стучало. – Я не понимаю…
– Почему я не выдал тебя? – закончил он за нее ее вопрос, рука же его все так же, излучая тепло, лежала на ее груди, она не отстраняла ее, а другая по-прежнему обнимала стан. – Потому что пока мой народ верит мне, он пойдет за мной. И кто бы и как не вызнавал о наших планах – наша отвага и вера сметут все преграды на нашем пути. Все время, пока здесь сновала эта проворная старуха Кесбан, я очень любил свою свободу. Никому, даже Аллаху, я никогда не позволил властвовать над собой полностью. Тем более я не мог себе представить, что узы страсти, которые лишают свободы посильнее чужеземных государей, окажутся мне столь желанны. Я понял это, когда ты заменила собой Кесбан. И теперь я уже не люблю свободу с прежним диким неистовством, твоя близость для меня дороже ее…
– Я не верю, Сухрай, что ты можешь пожертвовать свободой только ради любви! – возразила Мари-Клер, чувствуя сердечный трепет от его признания. – Все время я полагала, что ты не таков…
– Да, я не таков, – кивнул он, еще теснее прижимая Мари к себе, – но и Шамиль ведет мой народ в пропасть. Он уже не верит в Аллаха, он ни во что не верит, он только разыгрывает из себя того, кто послан спасти всех нас. Но пока народ боготворит его, увы, мы все вынуждены ему покоряться… Я заговорил с тобой потому, – продолжал он, – что все, о чем мне рассказал только что Хан-Гирей, он вполне может сейчас повторить и Шамилю. Ты должна без промедления покинуть аул. Я проведу тебя тайным выходом из сакли – через него Шамиль обычно посещает своих жен. А там, по горной дороге, ты доберешься до монастыря. Если уж Хан-Гирей выдал тебя мне, он не остановится на этом. Вполне вероятно, что тебя вот-вот кинутся искать. И пошлют погоню. Я задержу их здесь… – Его пальцы коснулись набухших сосков на ее груди и ласкали их.
Мари-Клер старалась побороть охватывающую ее дрожь сладострастия, но дышала все глубже, все более неровно…
– Мне не хотелось бы отпускать тебя сейчас, – признался он, снова поцеловав ее в шею, – вполне возможно, что никогда больше такой минуты не выпадет нам обоим, да и вряд ли мы свидимся теперь. Но зная Хан-Гирея ничуть не хуже, чем Шамиля, я вынужден торопить себя, и тебя тоже, Карим…
– Хан-Гирей прибыл, чтобы столкнуть тебя с Шамилем, – выговорила она, прильнув головой к его плечу. – Ему поручено в Петербурге заставить тебя принять присягу перед государем императором, и всеми возможностями своими, коварными и подлыми в том числе, он станет добиваться этого. Он хочет вывести тебя из союза с имамом, сыграв на вашем противоречии. Но там, там в подвластии государя, достигнутом путем предательства, для тебя жизни нет, Сухрай, там никто не позволит тебе жить, пока жив сам Шамиль. А потому храни хладнокровие, не поддавайся им, я прошу…
