– Любил ли я Аминет? – переспросил он немного грустно. – Нет, Карим, я никого до тебя не любил. Никогда. У нас никто не думает и тем более не говорит о любви при женитьбе. Аминет третья моя жена и самая молодая из всех. Мой отец был страстным женолюбом и содержал большой гарем. Сначала он приглядел Аминет для себя. У него в серале жили несколько старых наложниц, которым он разрешал выходить за пределы дома и высматривать для него красавиц на купании. Вот так на берегу реки Шапсухо одна из них и нашла для него Аминет. После же, натешившись с девушкой, отец заставил меня жениться на ней. Аминет и в самом деле была очень красива, и очень несчастна оттого, что ее повелитель забыл ее и не любит больше. «Волосы у нее по щиколотку, цвета спелых плодов каштана, груди тугие, как нераспустившиеся бутоны белой розы, а каждый сосок – пламенеющая почка, из которой рождается солнце». Так мой отец расписывал мне красоты Аминет. – Сухрай усмехнулся и, покусывая травинку, перевернулся на спину, глядя жгуче-черными глазами в ясно-голубое небо. – У него даже слюна текла из уголков губ, когда он говорил мне о ней. Впрочем, в том он не солгал. Он только не сказал мне, что она уже ждала от него ребенка. И родила вскоре после того, как стала моей женой. Отец же мой в ту зиму умер от чахотки. Так что мальчик теперь считается моим сыном, – он замолчал, и только теперь Мари-Клер, вспомнив, как холодно принял рождение ребенка Сухрай, поняла, почему он поступал так.
– Аминет сказала мне, что покончит с собой, если наша любовь осуществится, – с сожалением заметила Мари-Клер, прислонившись головой к его плечу.
– Она не сделает этого, – равнодушно ответил ей Сухрай, – Аллах не любит тех, кто не может снести испытания жизнью. К тому же она останется жить ради сына, рожденного от того, кого она искренне любила, хотя и не простила и не желает вспоминать.
Издалека, гулко отдающиеся от земли, послышались странные звуки. Приподнявшись, Сухрай прислушался – это были звуки большого количества лошадиных ног, шлепавших по грязи. В тревоге Сухрай вскочил, оправляя одежду, и Мари-Клер быстро последовала его примеру. От края кустов, обрамляющих поляну, Сухрай смотрел вниз по склону. Потом, вернувшись к Мари-Клер, сказал:
– Это они. Хан-Гирей выдал тебя Шамилю. Они едут за тобой. Уходи скорее…
– А ты? – Она схватила его за руку, с тревогой глядя в глаза.
– За меня не бойся, – ответил он спокойно. – У меня слишком большой народ, много воинов, которые нужны Шамилю, но пойдут они только за мной. Меня никто не тронет. Ты же иди вверх, а потом сворачивай через ущелье к монастырю. В обители они не посмеют напасть на тебя, а до того я направлю их по ложному пути – через сожженные рисовые поля. Весной они часто залиты водой и превращаются в трясину. Лошади вязнут в них выше бабки. И пока они будут объезжать их, ты успеешь добраться до монастыря.
Объятие и краткий теплый поцелуй, и вот уже она одна карабкается по поросшим мхом камням, а обернувшись и глядя вниз, она видит десятка два мюридов, посланных Шамилем в погоню за ней, – их посеревшие и принявшие один неразборчивый цвет кони отчетливо вырисовываются на фоне крытых соломой крыш саклей и белой пики минарета в ауле. Она видит, как, выйдя к ним, Сухрай садится на коня, которого ему подвели, и после недолгих переговоров мюриды поворачивают влево, тогда как путь Мари-Клер лежит направо, и вот они уже маячат на краю разоренного экспедицией русских рисового поля, мечутся, желая найти более сухое место, но то поле, указанное им Сухраем, все равномерно залито водой при разливе Шапсухо, бывшем недавно, и все еще пропитано ею насквозь. Даже с большого расстояния слышно, как со звуком пробки лошади вытаскивают утопающие ноги из вязкой грязи, и, пройдя по несколько шагов, тяжело дыша, останавливаются. Так в противоборстве с грязью погоня отстает, и, добравшись до берега реки, Мари-Клер скоро открываются увитые диким плющом и розой каменные стены монастыря – за его воротами она окажется в полной безопасности.
