– Я знаю все, я верю тебе, – произнес он, и снова столь необычная для него нежность, пробилась в дрогнувшем голосе кадия. – Не кляни себя, что призналась мне. Тот, кто поступает подло с врагом, так же подло поступит и с лучшим другом. Хан-Гирей предал свой народ, позарившись на блеск русской столичной жизни, его никогда не примут его бывшие соплеменники. К тому же мне известно, что он отравил несколько аулов, желая нанести мне ущерб. Теперь же он снова приполз к нам, чтобы на страдании наших жен и детей творить себе благополучие. Уезжай скорей, Карим. И больше тебе нельзя приезжать в аул.
– Я не могу уехать, Сухрай, – проговорила Мари, подняв голову. – Я не могу уехать оттого, что не могу сейчас расстаться с тобой. – Ее голубые глаза потемнели, все чувство, которое накопилось в ней за прошедшие годы к стоявшему тесно к ней кадию, нахлынуло волной. Ее любовь к нему, неугомонно царапавшая сердце, теперь хлестала и лизала душу ее, как море без устали хлещет и лижет песчаный берег. Она подмывала и опрокидывала все прежние убеждения, и только усилия рассудка сводили на нет ее неустанную работу – так волна всякий раз оказывается отброшенной в далекое море, – но ничто не могло успокоить ее. Мари ощущала, что вот-вот отбросив все – и верность, и долг, и прежнюю свою долгую любовь к Саше, и все мечты о возвращении в Петербург, она сорвется в охватывающее ее новое чувство, как подмытая скала срывается с берега и с гулом погружается в бездну – только радостные волны пляшут и шумят над ее могилой. Так и Мари вполне готова была вырыть могилу самой себе, чтобы, отвергнутая всеми – обществом, прежней жизнью, – без всякой надежды на будущее умереть вот здесь, среди диких гор, только один раз испытав, как он будет любить ее, каждую частичку ее тела, как овладеет ей, а после… А после оставит навсегда. Потому что иного им обоим не дано свыше…
– Карим, я не пожалел бы жизни, чтобы увидеть тебя обнаженной и отданной мне, – проговорил он, и по прорвавшемуся его горячему дыханию она ощутила клокочущий внутри него пожар, – но я могу жертвовать собой, я не могу пожертвовать тобой… Потому ты должна уехать, как бы тяжело не было нам обоим…
– Но есть и еще одна причина, по которой я все же должна остаться в ауле, – наконец она решилась заговорить с ним о том, что волновало ее сейчас намного меньше ее созревшего чувства, но все же не потеряло никак своей значимости, – и расскажи я тебе о ней, ты переменишь свое отношение ко мне. – Мари отстранилась от Сухрая, не решаясь поднять на него глаза. – Но если я не смогу исполнить свое желание, то погибнет очень много людей, и среди них тот… – Она запнулась, не находя слов, чтобы продолжить свою речь. Ну как же ей сказать ему, любящему и любимому безмерно, что существует еще и тот, другой, любимый с юных лет, пусть безответно, пусть горько без меры, и за десять лет разлуки превратившийся почти что в несбывшуюся сказку.
– Тот, который был близок тебе в прежней, русской жизни? – спросил, закончив за нее, Сухрай. И она не могла не различить промелькнувшую холодность его тона, скрывающую ревность.
– Он не был мне близок, – призналась она, – он никогда не любил меня, а любил многих других женщин. Но он единственный сын русского императора Александра и он – сын женщины, которую в своей жизни я вспоминаю только с благоговейной благодарностью. Если он погибнет – княгиня Лиз умрет. Она не переживет его смерти.
– Кто он таков?
– Князь Александр Потемкин. Он командует авангардом в отряде генерала Вельяминова, который движется к Еленчику. Они стоят лагерем на хребте Нако. Желая заставить меня помогать ему, Хан-Гирей обещал провести Казилбека только ему известной тропой, чтобы захватить русских врасплох. Я должна узнать о той тропе и предупредить князя. У меня могла быть совсем иная жизнь в России, – добавила она с печалью, – и она сложилась бы счастливо благодаря княгине Лиз, но я сама испортила свою судьбу. Теперь я должна спасти ее сына…
– Если бы твоя жизнь, Карим, сложилась иначе, – ответил ей после недолгой паузы Сухрай, – ты никогда бы не приехала на реку Шапсухо и мы не встретились бы с тобой. Скажи, ты хотела бы такого?
– Еще вчера я бы сказала – да, – прошептала она, теснее обнимая его за шею, – а теперь – нет. Нет, нет. Я не хотела бы никогда…
