– На хребет Нако ведет только одна тайная тропа, – неожиданно сказал ей Сухрай, и Мари-Клер не поверила тому, что услышала это от него. – Можешь не сомневаться, что именно ею пойдет Казилбек нынче вечером, – продолжал он с внешним спокойствием, – она ведет лощиной вдоль реки. Там вся местность поросла почти что непроходимым лесом. И только одна тропа никогда не зарастает, потому что выложена персами на грузинских костях – ее не разглядеть в зарослях, ее надо знать, и она не отмечена ни на одной русской карте. Тропа выводит к хребту Нако со стороны моря. Если русские поставят там заслон, они избегнут удара с тыла. Мы будем атаковать их с фронта и с флангов, – добавил с едва скрываемой иронией. – Тебе нет нужды больше задерживаться в ауле, Карим. – Он снова повторил, гладя ее волосы. – Хан-Гирей не может знать об округе Шапсухо больше, чем знаю о ней я…
– Но почему ты говоришь мне об этом? – потрясенная, она почти утратила силы, и он поддерживал ее, обнимая.
– Ты удивлена? – ответил он вопросом, и кривая усмешка скользнула по его тонким, скрытым усами и бородой, губам. – Если бы Хан-Гирей не был русским офицером, я бы никогда не открыл тебе дорогу Казилбека, – проговорил он, – несмотря на все чувства моего сердца. Но я ненавижу предательство и подлость. Предав нас, Хан-Гирей теперь предает русского царя. Я же всегда отдавал предпочтение честному бою, и полагаю, что только он, бой на голых шашках, достоин настоящего мужчины… А более того, я вовсе не хочу, чтобы единственно любимая мною женщина оказалась пленницей Шамиля и ее содержали в грязной, вонючей яме, а потом отдали бы в рабство по аулам, на поругание и унижение. Пойдем, Карим, я отведу тебя в горы. Арбу же оставь здесь. Пусть они некоторое время думают, что ты все еще в ауле.
Пройдя задним, безлюдным двором, они углубились в лес, и некоторое время Сухрай вел Мари за руку, освобождая дорогу от покрывавшего ее сухого валежника. Наконец впереди показалась поляна. Над ней щелкали и перекликались в ветвях деревьев соловьи. Когда же пришла пора расставаться – дальше Мари-Клер пойдет одна, – он произнес с печалью, разглядывая ее лицо:
– Какая ты красивая, Карим!
Потом непроизвольно Мари-Клер качнулась в его сторону. Соловьи, замолкшие от звука человеческих голосов, снова защелкали, еще громче. Сухрай обнял Мари за талию, прижал к себе, она почувствовала все напряжение его мышц. Задыхаясь от накатывающих волной чувств, она запрокинула голову назад, ее губы приоткрылись для поцелуя. Медленная слабость и истома охватили все ее тело. Кинув бурку на траву, Сухрай подхватил Мари-Клер на руки и опустил на нее.
Вся сдержанность, которую он проявлял до сих пор, быстро исчезла и уступила страсти, яростной, безудержной, дикой, захлестывающей обоих. Сама не ожидая от себя, Мари с жадностью отвечала на его поцелуи. Распаленная его лаской, она вдруг раскрылась с безудержностью, которой прежде и не знала за собой.
Черкес сильно прижал Мари-Клер к земле – в этот момент, словно опомнившись, она протестующее вырвалась, точнее лишь попыталась, и слегка вскрикнула. Потом, приподняв веки, увидела над собой его черные, блестящие глаза. Его руки сжимали ее пылающие груди – она старалась удержать стон, но он прорывался, выдавая желания страсти, обуревающие ее естество.
«О боже! боже! – прошептала она, едва головка его члена коснулась ее лона. – О боже!» – ее затрясло в возбуждении, он же с невероятной силой вбивал в нее член, и задыхаясь, она почти потеряла сознание, словно издалека, из-за шумящих над ее головой макушек леса, услышав его приглушенный стон. Его руки еще сильнее сжали ее груди. Мгновение спустя он рухнул на нее всем телом, и ощущая поток спермы, устремившейся в нее, Мари почувствовала, что поднимается на вершину блаженства. Они все еще лежали в объятиях друг друга, и только соловьиный свист несся над ними, слышный далеко.
– Ты любил Аминет? – Она и сама не знала, зачем спросила у него о его жене.
