– Для того мы и делаем все это, – угрюмо пробурчал Блейк.
– Переворачиваем ее, – сказал Стейвли.
Тело перевернулось без труда. Ацетон, смешанный со скользкой краской, стал своеобразной смазкой. Жуткое лицо Элисон Ламарр предстало в ярком свете люминесцентных ламп. Зеленовато-белая кожа была покрыта морщинками и подтеками краски. Глаза были открыты, веки покрылись зеленой каемкой. Последний кусок конверта оставался прилипшим к телу от груди до бедер, словно старомодный купальник, скрывающий срамные места.
Пошарив рукой, Стейвли нащупал под слоем резины металлический предмет. Сделав в резине надрез, он осторожно пропустил туда пальцы и, словно в гротескной пародии на хирургическую операцию, извлек этот предмет.
– Отвертка, – объявил патологоанатом.
Помощник обмыл ее в ванночке с ацетоном. Это оказался качественный инструмент с тяжелой пластмассовой рукояткой и наконечником из хромированной стали.
– Из набора инструмента в ящике кухонного стола, помните? – сказал Ричер.
– У нее на лице царапины, – вдруг произнес Стейвли.
Он обмывал струей ацетона лицо. На левой щеке от глаза к подбородку проходили четыре параллельные раны.
– Раньше это у нее было? – спросил Блейк.
– Нет, – хором ответили Харпер и Ричер.
– Так что это значит? – спросил Блейк.
– Она была правшой? – вдруг спросил Стейвли.
– Не знаю, – ответил Пултон.
Харпер кивнула.
– По-моему, да.
Закрыв глаза, Ричер мысленно вернулся на кухню Элисон Ламарр, увидел, как она разливает кофе.
– Да, правшой, – уверенно заявил он.
– Согласен, – сказал Стейвли, осмотрев руки и пальцы убитой. – Правая рука чуть больше левой. И тяжелее.
– И что? – спросил Блейк, склонившись над изуродованным лицом.
– Я считаю, убитая сама нанесла эти царапины, – сказал Стейвли.
– Вы в этом уверены?
Стейвли обошел несколько раз вокруг головы убитой, ища лучшее освещение. Свежие раны распухли от попавшей в них краски. Стали зелеными, хотя должны были быть алыми.
– Дать однозначный ответ я не могу. Вы это понимаете. Но с высокой долей вероятности все произошло именно так. Если бы раны нанес убийца, каковы шансы, что он нанес бы их в единственном месте, где убитая могла нанести их сама?
– Он заставил ее, – сказал Ричер.
– Как? – спросил Блейк.
– Не знаю. Но он заставляет убитых делать многое. Например, я уверен, что он заставляет их самих выливать краску в ванну.
– Почему?
– Отвертка. С ее помощью открывались банки. А мысль о царапинах пришла уже позже. Если бы убийца сразу подумал о царапинах, он заставил бы убитую захватить с кухни не отвертку, а нож. Или и то, и другое.
Блейк отвернулся к стене.
– Где сейчас банки?
– Здесь, в криминалистической лаборатории, – ответил Пултон. – С ними работают эксперты.
– Отнеси им отвертку. Пусть проверят, соответствуют ли следы.
Помощник Стейвли убрал отвертку в чистый полиэтиленовый пакет. Пултон снял халат, сбросил бахилы и поспешно вышел.
– Но зачем? – спросил Блейк. – Зачем заставлять убитую царапать себе лицо?
– Гнев? – предположил Ричер. – Желание наказать? Унизить? Меня с самого начала мучил вопрос, где следы жестокости.
– Раны поверхностные, – сказал Стейвли. – Полагаю, они немного кровоточили, но не были болезненными. Их глубина одинакова на всем протяжении. То есть, убитая не дрожала.
– Быть может, это что-то ритуальное, – предположил Блейк. – Имеет какой-то символический смысл. Четыре параллельные линии ничего не означают?
– По крайней мере, для меня ничего, – покачал головой Ричер.
– Как она была убита? – спросил Блейк. – Вот что нам необходимо узнать в первую очередь.
– Быть может, убийца заколол ее отверткой, – предположила Харпер.
– Никаких следов этого, – возразил Стейвли. – Нигде нет колотых ран, которые могли бы стать смертельными.
Он уже оторвал от тела последний кусок резины и смывал краску с живота, помогая струе ацетона затянутыми в перчатку пальцами. Помощник убрал кусок резины, и тело осталось обнаженным под ярким светом, обмякшее и совершенно безжизненное. Ричер смотрел на него и вспоминал красивую, жизнерадостную женщину, улыбавшуюся и излучавшую энергию подобно крохотному солнцу.
– Можно ли убить человека так, чтобы это не мог определить патологоанатом? – спросил он.
Стейвли покачал головой.
– Нет, если этот патологоанатом – я.
Перекрыв струю ацетона, он отпустил шланг, и тот втянулся в отверстие в потолке. Подойдя к стене, Стейвли переключил вентиляцию в нормальный режим. В помещении снова стало тихо. Тело лежало на столе, по возможности отмытое от краски. В порах и складках кожи остались зеленые подтеки, сама кожа была мертвенно-бледной и одутловатой, словно кожа существа, живущего на дне моря. Слипшиеся остатки грубо отрезанных волос, обрамляющие мертвое лицо, топорщились от краски.
– Существует всего два способа лишить человека жизни, – сказал Стейвли. – Можно или остановить сердце, или прекратить подачу кислорода к мозгу. Но сделать одно или другое, не оставив никаких следов, чертовски сложно.
– Как можно остановить сердце? – спросил Блейк.
