Харе пришлось еще несколько раз возвращать отца к цели их встречи. Эдуарда Сергеевича заносило в сторону постоянно. Его сознание напоминало персональную свалку – груду ненужных, старых, бесполезных, частью прогнивших вещей, которые интересны и памятны только тому, кто ими прежде пользовался. Отцу хотелось обрисовать свою выдающуюся профессиональную карьеру и похвастаться образцовой семьей.
– Мне твоя жизнь не интересна! Я не любитель копаться в помойках, – не выдержал Харя. – Или ты наводишь шарики на ролики, говоришь по делу, или адью!
Отец несколько раз шумно вздохнул, сжал пальцы и потревожил уснувшую Мики, которая обиженно тявкнула. Агрессия сына что-то замкнула в его мозге, и он стал говорить конкретнее. Почти конкретнее.
– Прежде всего, мне бы хотелось, чтобы ты познакомился со своими сестрами. Родная кровь, знаешь ли, а с Марьяной у тебя одна кровь, а Вероника – кладезь рационализма и вытекающей из него доброты.
– Чернышевского начитался, что ли? – хмыкнул сын. – Рациональный эгоизм?
– У меня пострадало зрение и, увы, давно не могу читать.
– Как же, зрение. Слушай внимательно! У меня нет никакого желания знакомиться, общаться и вступать в какие-либо отношения с твоими детьми и внуками. К их чести, они тоже не стремятся. Это все?
– Нет, погоди! – Отец схватил его за руку, точно боялся, что сын убежит.
Харя брезгливо отстранился и сбросил его руку. Подумал: «Вот бы мы сейчас подрались! Он меня тростью по башке, я его за шейный платок и по мордасям, по мордасям! Чтобы вся эта липовая пастораль к едреной бабушке».
– Оценивая, так сказать, перелистывая свою жизнь, – быстро заговорил Эдуард Сергеевич, – рассматривая ее под фокусом христианства… Мы с женой регулярно посещаем церковь.
Харя вспомнил, как в детстве спрашивал отца, почему много умных, выдающихся людей верили в Бога. Отец говорил, что они заблуждались, потому что, будучи гениями в своей узкой области, из-за неправильного воспитания были отравлены религиозным дурманом.
– В нашем приходе, – продолжал отец, – много известных людей. Артистов, государственных деятелей…
– Про деятелей не надо! Этот разговор – медленное обрезание хвоста у дохлой кошки.
– Что? Хорошо. Буду краток. Тезисно. Пересматривая свою жизнь, оценивая поступки, я при всем смирении и желании не могу себя обвинить в причинении зла Лерочке, твоей маме, и тебе лично. С ней невозможно было жить! Я погибал! Я не мог более нести эту ношу!
– И свалил ее на двенадцатилетнего пацана, – вырвалось у Хари.
Он досадливо поморщился и поймал себя на том, что говорит о себе тогдашнем, как о постороннем, некоем испуганном и злом мальчишке. Пацан неплохо справился. Потому что у него появились настоящие друзья.
– Что? Что ты имеешь в виду? – потребовал Эдуард Сергеевич.
– Ты за прощением, что ли, пришел?
– За пониманием. На склоне лет, стоя одной ногой…
– Помнишь, как я тебя послал, когда вы с мамой разводились?
– Да, конечно, это было возмутительно. Твоя мамочка в ответ на мое негодование сказала, что ты интересуешься филологией.
– С тех пор ничего не изменилось. Повторяю для тупиц и старых маразматиков. Ты трус и предатель. Я тебя презираю. Хоть лоб отшиби в церкви, не отмолишь. И простить я тебя не могу. Потому что нет объекта для прощения. Ты умер, сгнил, распался как дерьмо, поскольку и есть дерьмо.
– Я твой отец!
– В семье не без урода. Если еще раз позвонишь маме или мне, то третий инфаркт заработаешь после тяжких телесных повреждений. Собственно, не таких уж и тяжких. Я тебе просто дам по лбу, чтобы не лез. Усек, червяк?
Харя встал и быстро зашагал к метро. Его трясло. Отец, тварь, хотел чистеньким на тот свет отправиться. Сейчас его третий инфаркт настигнет. Харя затормозил: надо оглянуться. Не надо! Людей много, найдется кому «скорую» вызвать.
Харя давно вышел из возраста юношеского максимализма, когда легко заявлял человеку пошлому или глупому, корыстному или вульгарному кто он есть на самом деле. Научился держать язык за зубами. Культура поведения – это система запретов, принятая не столько по этическим мотивам, сколько ради практического удобства. Родной папа Хари оказался единственным, кто не попадал под стандарт культурного поведения. Харя не раскаивался и не сожалел, но на душе было гадко.
Ехал домой и думал: «Из-за тебя, гнида, я не напьюсь». Покупал в магазине водку и думал: «Рюмка-другая не помешает».
Вечером он напился. В одиночестве. У него было три стадии опьянения, переходящие одна в другую в случае нереализованности предыдущей. Веселый кураж и очаровательные дамы; зудящая потребность начистить кому-нибудь репу или расквасить нос; черная меланхолия из-за несовершенства мира, в котором все идиоты, он в том числе.
Гале, прекрасно знавшему Харю во хмелю, он позвонил в третьей стадии:
– Не отрываю ли вас, сир?
– Нисколько!
– Что в мире?
– Нет стабильности.
– Тогда есть дви-же-ние. Оп-ре-делить векторы не лик-хо.
– Харя, ты напился по поводу или просто так?
– По поводу. Сегодня виделся с отцом. Старый маразматик, беспомощный кретин, но я его все-таки – мордой – в дерьмо!
– Жалеешь теперь?
