Другой пример связан с «приданым Клеопатры».[177] Полибий сообщает, что в 169 г. до н. э. Антиох IV в присутствии греческих послов отверг претензию Египта на Келесирию, будто бы данную Птолемею V в качестве приданого за Клеопатрой, дочерью Антиоха III.[178] По словам Полибия, царь убедил собеседников в своей правоте. Однако Порфирий утверждает, что в приданое Клеопатре были даны «вся Келесирия и Иудея».[179] Такова же версия Аппиана.[180] Тем не менее, поскольку со времени битвы вблизи Пания «все эти территории неизменно принадлежали Сирии»,[181] следует допустить, если даже претензия Египта была обоснованной, что на практике обещанная уступка никогда не была осуществлена. Один только Иосиф Флавий утверждает, что Лагиды фактически вошли во владение спорной территорией.[182] Ошибка еврейского историка может быть объяснена следующим образом: он нашел в своих источниках историю Иосифа, сына Товия, который умер при Селевке IV, пробыв двадцать два года откупщиком налогов;[183] там же он прочел историю другого Иосифа из той же семьи (вероятно, деда вышеупомянутого), который жил при каком-то Птолемее. Введенный в заблуждение совпадением имен, историк соединил оба лица в одном и, чтобы понять, каким образом Иосиф, подданный Селевкидов, мог играть роль при дворе Лагидов, вспомнил, что Сирию в качестве приданого предназначили Птолемею V. В самом деле, согласно Флавию, карьера его героя началась при первосвященнике Онии (I), сыне Симона Праведного, брата Элеазара,[184] первосвященника при Птолемее II. Этот Ония (I) был дедом Онии (III), первосвященника 175 г. до н. э. Таким образом, история, рассказанная Флавием, относится к 240 г. до н. э., к правлению Птолемея III Эвергета, о чем говорит и сам Флавий,[185] а никак не к 190 г. до н. э.
Флавий внес еще больше путаницы, присвоив анонимной царице рассказа имя Клеопатры Сиры.[186] Таким образом, споры о том, как была юридически оформлена уступка Келесирии,[187] беспочвенны.
Вокруг монарха группировались придворные. Он был центром этого общества, непременным участником его жизни, обязанным соблюдать принятые там правила приличия: требования этикета распространялись и на царя. За демократические причуды Антиоха IV, который посещал лавки и мастерские, был завсегдатаем общественных бань, изображая себя царем передовых взглядов, поклонником республиканской простоты римлян, его наградили насмешливой кличкой «сорвиголова».[188] Посидоний Апамейский серьезно и с явным порицанием замечает, что Антиох IV осмеливался, отправляясь на охоту, покидать дворец без ведома двора, один, без придворных, в сопровождении двух-трех рабов.[189] Антиох III, чтобы обойти регламентированный дворцовый порядок, притворялся больным.[190]
Мы почти ничего не знаем о принятом при антиохийском дворе церемониале. Обращаясь к царю, его именовали «государь»[191] или, возможно, добавляли еще его собственное имя, например «царь Селевк».[192] Покидая его, применяли приветственную формулу типа «будьте здоровы».[193] Принимая посетителей, царь протягивал им руку или даже обнимал их.[194]
Случайно сохранились некоторые сведения о церемониале траура. Царь облачался в черное,[195] дворец «закрывался»,[196] видимо, прекращались аудиенции и приемы. Траур длился «несколько дней»[197] — вероятно, девять в соответствии с греческим обычаем.
Существовали правила и относительно одеяния царей.[198] Официальной одеждой его, как для всех преемников Александра, была македонская военная форма,[199] подходящая для охоты и войны в Балканских горах,[200] но достаточно стеснительная под палящим сирийским солнцем. Она состояла из сапог,[201] хламиды[202] и широкополой шляпы. На войне шляпу заменяли македонским шлемом.[203]
«Царское одеяние»[204] было из пурпура. Во время войны[205] и в мирное время лоб царя обвивала повязка, то ли стягивавшая волосы, как это видно из изображений на монетах и портретов,[206] то ли окружавшая царскую шляпу.[207] По пурпуру и этой белой диадеме[208] все уже издали опознавали царскую особу. Плутарх упрекает соперничавших между собой принцев селевкидского рода, что они погубили державу в своей борьбе «за пурпур и диадему».[209] Пурпурные одежды носили и придворные, диадема же была исключительным знаком царственности и потому — ее символом.[210] Когда Птолемей Керавн, убив Селевка I, явился перед армией, его голову украшала диадема.[211] Селевк II, потерпев поражение и вынужденный бежать, бросает злополучную повязку.[212]
