Мама, пряча слезы, говорила о ревности. Она была права — это действительно была ревность. Так ревнуют потерянную собственность, с той лишь разницей, что Эля была собственностью живой и осмелилась отречься от хозяина сама, променять его на какого-то там мужа и сына — а потому была виновна вдвое и втрое. Она больше не заслуживала отцовского внимания, зато заслуживала самого страшного наказания. И теперь отец собирался это наказание осуществить.
Иногда Эле совершенно по-детски хотелось броситься к отцу, обнять, и заливаясь слезами, кричать: «Папочка, за что? Папочка, я же ничего плохого не сделала!» Она готова была признать любую несуществующую вину, покориться, лишь бы снова получить отцовскую любовь, поддержку, лишь бы помириться. Останавливало ее только одно — ясно, будто это уже произошло, она видела, как он снисходительно похлопывает ее по плечу: ну ладно, ладно, посмотрим по твоему поведению. И торжество в его глазах, и дальше — все. Жизнь в вечном страхе, низкопоклонство перед его женой и ним самим. Отец никогда не воспримет ее поступок как просьбу о любви: только как свою победу. И немедленно начнет пожинать материальные и моральные плоды.
Телефон зазвонил. Эля метнулась к нему, остановилась… Через пару минут заливистой трелью зашлась мобилка.
— Я уже здесь, Элина Александровна, — весело сообщили в трубку.
— Я… — промямлила Эля, потерянно глядя на валяющийся на диване блейзер, — Я не готова.
— Естественно, — легко согласился голос в трубке, — Я подожду, собирайтесь. — и он отключился.
Эля поглядела на трубку, снова на блейзер — и заметалась по комнате, хватая то одно, то другое. Блузка… Нет, на ней прям написан год ее рождения — такие уже давно не носят. Лучше обыкновенный гольф… Она вытряхнула из сумки книги и папку с документами. Похуже ментовской куртки, но все равно кожаная. Подновить макияж нет времени, «кожаный» небось мерзнет под подъездом. Только губы…
— Поедешь все-таки? — неодобрительно поинтересовалась бабушка.
— Мама, а куда ты? Я не хочу, чтобы ты уезжала! — вскинулся вдруг промолчавший почти весь вечер Ясь и крепко-накрепко ухватил ее за руку.
Эля попыталась высвободится:
— Ясик, с тобой остается бабушка, а я еду по делу. Дядя милиционер хочет со мной поговорить! Если мама откажется с ним разговаривать, он подумает, что это мама убила дядю Савчука. А заодно и Джона Кеннеди с Улафом Пальмой, — пробормотала Эля. Вряд ли санкции за неявку будут столь страшными, хотя всего можно ожидать.
— Мама, а ты и правда убила всех этих дядей? — с опасливым любопытством поинтересовался Ясь.
— Ясик, мама шутит, — вмешалась бабушка, — И совершенно не соображает, как и с кем она шутит! Язык без костей у твоей мамы!
— Мам, а где твой пистолет? А у меня в языке есть кости? — вывалив язык, Ясь принялся сосредоточенно его ощупывать.
— Определенно — нет, точно как у мамы, — успокоила его бабушка, — Ладно, если идешь, так иди уже, — она нетерпеливо махнула Эле, — Постарайся хотя бы к 10-ти вернуться, чтоб я не нервничала.
— Бабушка, мне не 16 лет! И вообще, я, считай, на допрос еду! Я понятия не имею, сколько со мной будут разговаривать.
— А ты скажи, что у тебя ребенок!
Ага, и вся милиция построится! Да плевать им на ее ребенка. Все, она должна сейчас же убраться отсюда. Ресторан, пусть даже в сочетании с разговорами об убийстве, лучше, чем бесконечный замкнутый круг: отец, его жена, их подлость, квартира, слезы и снова — отец… Не-ет. Наскоро поцеловав Яську, Эля почти выпрыгнула на площадку и стремительно помчалась вниз по лестнице.
Reasonable job — “For your eyes only”*
Дверь подъезда распахнулась, холодный танец снежной круговерти заклубился вокруг Эли. Она покрутила головой, вглядываясь в снежную завесу в поисках поджидающего ее мента.
Припаркованный у обочины темный форд пару раз нетерпеливо мигнул фарами. Водительская дверца распахнулась и поджидающий ее мент выглянул над крышей машины:
— Элина Александровна! — нетерпеливо позвал он, кутаясь в воротник куртки, — Идите скорее сюда, холодно!
Скользя подошвами сапог по слежавшемуся снегу, Эля побежала к распахнутой для нее дверце. Кучеряво живет милиция! Она нырнула в разогретый салон, дверца захлопнулась, отрезая злые порывы ветра, Элю охватило блаженное тепло. В салоне терпко пахло освежителем воздуха и нагретой кожей.
— Куда поедем, Элина Александровна? Вы какой ресторан предпочитаете?
— В это время суток… — ворчливо добавила Эля и пожала плечами. — Понятия не имею.
— Ночной клуб отпадает: шумно, а у нас с вами будет долгая беседа, — вслух принялся размышлять «кожаный», — В «Репортере» нынче молодежная тусовка — и опять таки шумно. А направимся-ка мы с вами, допустим, в «Апрель»… Вы как, Элина Александровна, ничего против «Апреля» не имеете?
— Потом будете год на черством хлебе перебиваться? — осведомилась Эля.
— Руководство платит, — небрежно бросил он, — Когда еще представиться возможность повыпендриваться перед красивой девушкой за казенный счет? — и он повернул ключ зажигания.
