– Где ты видел лотосы, у которых вместо круглых листьев острые, как у рогоза? – буркнула А-Цинь, всё ещё сердясь. – И цветок нисколько не похож на кувшинку. Я что, настолько плохо вышиваю, что ты не видишь разницы?
– Мне сложно судить, – осторожно возразил У Минчжу, – я никогда не видел чжилань. Но раз ты так говоришь… Чжилань – волшебная трава?
– Да.
– А что в ней волшебного?
Такого вопроса А-Цинь не ожидала и, признаться, не знала ответа на него. На горе Певчих Птиц всегда говорили, что чжилань – волшебная трава, это принималось на веру и никогда не оспаривалось даже любопытными цыплятами. Все певчие птицы знали, что она волшебная, и точка.
По взгляду У Минчжу понял, что она не знает, и пробормотал:
– Ясно. Значит, это просто символ.
– Символ чего? – не поняла А-Цинь.
– Ну, откуда мне знать… А это Цзинь-У? – перевёл он разговор.
– Это Цзинь-Я, – строго возразила А-Цинь. – Стала бы я вышивать Трёхногого… Это на твоём платке был Цзинь-У.
– Да просто ворон. Он же чёрными нитками вышит, а не золотом?.. К тому же птица на твоей вышивке…
– Это Цзинь-Я, – повторила А-Цинь ещё строже.
– Как скажешь, – сейчас же согласился он, но явно остался при своём мнении.
По лицу сложно было понять, доволен он ответным подарком или нет. Бровь его выгнулась, когда он взглянул на изнанку платка.
– Ни слова! – свирепо предупредила А-Цинь.
У Минчжу поспешно захлопнул рот, губы его подрагивали улыбкой, он еле сдерживался, чтобы не засмеяться.
– Это односторонний платок, – ещё свирепее уточнила А-Цинь.
– Как скажешь, – выдавил он. – Но то, что сзади, похоже на совиный комок.
– На что? – подозрительно переспросила она.
– Ни на что, – быстро сказал он.
А-Цинь не знала тонкостей совиной жизни, но совы, позавтракав, отрыгивали перья съеденных птиц. Изнанка платка – со спутанными нитками и немыслимыми перекрёстными стежками – очень походила на такой «комок».
– Нутром чую, что ты меня только что оскорбил, – вприщур глядя на него, сказала А-Цинь.
– Я бы не посмел, – засмеялся У Минчжу, разворачивая платок лицевой стороной. – Мне нравится. Я буду его беречь.
– И почему это прозвучало, словно: «Лучше бы никому на него не смотреть»? – проворчала А-Цинь.
У Минчжу спокойно кивнул:
– Я никому его не покажу. Это не то, чем следует хвастаться.
А-Цинь оскорблено фыркнула, но У Минчжу имел в виду вовсе не то, что постыдился бы показывать этот платок кому-то. Залогом не принято хвастаться. Его хранят и в нужный момент достают, чтобы подтвердить обоюдность чувств. До этого момента ещё далеко, но он не сомневался, что такой наступит. Это был очень настойчивый ворон.
– Не прилетай завтра, – хмурясь, сказала А-Цинь.
У Минчжу был страшно недоволен:
– Это ещё почему?
– Завтра я не смогу прийти сюда, – терпеливо объясняла А-Цинь. – У старейшины Тетерева юбилей, ему исполняется сто лет. Мне позволено пойти на праздник.
– Позволено, – повторил он непередаваемым тоном.
А-Цинь пристально смотрела на него, пока он неохотно не согласился, и тогда она вздохнула с облегчением.
– Тетерев ваш, должно быть, глухой, – насмешливо предположил У Минчжу.
А-Цинь кивнула. Все тетерева глухие, если не на оба уха, так на одно уж точно, особенно когда токуют.
Тетерев был старейшей птицей на горе Певчих Птиц, и все птицы должны были собраться, чтобы его чествовать, потому мачеха неохотно отперла сундук и выбрала для падчерицы праздничный наряд – самый бледный и простенький из всего, что хранилось внутри, но хотя бы новый, и отменила «уроки» на этот день. Заметив тень неудовольствия на её лице, А-Цинь сказала поспешно:
– Не беспокойся, матушка, я вернусь к «урокам» сразу же после торжественного чествования юбиляра.
Госпожа Цзи ущипнула девушку за щёку:
– Незачем торопиться обратно. На празднике можешь поговорить со своим женихом.
Лицо А-Цинь застыло на мгновение. О чём с ним говорить? Она его толком и не знала. Но послушно сказала:
– Да, матушка.
И мяньшу, конечно же, мачеха тоже заставила её надеть.
Если бы спрашивали А-Цинь, то она предпочла бы наносить воды ещё на целое поле, чем провести этот праздник в обществе Третьего сына клана бойцовых петухов. Он глядел на неё свысока, а когда она спросила, как его зовут, потому что называть его всё время Третьим сыном клана бойцовых петухов было странно, раз уж они помолвлены, то он ответил пренебрежительно:
– Женщины должны обращаться к мужчинам по статусному титулу. Только моя матушка может называть меня по имени.
Разговаривать с ним после этого А-Цинь сразу расхотелось. Она невольно подумала о У Минчжу. Тот легко назвал ей своё имя и даже подтвердил домашнее прозвище. Он наверняка не возражал бы, если бы она назвала его запросто – Минчжу. Уши девушки немного покраснели. Хватит ли у неё смелости, чтобы произнести это вслух? Интересно, какое лицо у него будет, если он это услышит? Сам-то он запросто называет её Сяоцинь и нисколько не смущается. Можно ли их тогда считать друзьями?
