А-Цинь надела соломенную накидку, тяжёлую и колючую, и разыскала старый бамбуковый зонт, треснутый вдоль купола, но если развернуть его боком, то мочить будет всего лишь одно плечо, а поскольку на ней соломенная накидка, то не сильно-то она и промокнет. В сапоги, конечно, воды по дороге нальётся, но ноги у неё не сахарные, не растают.
Шла она медленно, чтобы не поскользнуться, и уже сто раз успела пожалеть, что вышла под дождь. Налилось не только в сапоги, но и за шиворот, соломенная накидка не спасала.
«Раз уж вышла, – мрачно подумала А-Цинь, – так дойду и взгляну».
Сложно сказать, чего ей хотелось больше – чтобы его там не оказалось, или…
Ну конечно же, нахохленный и промокший до костей ворон мрачно сидел на ветке дерева, втянув голову в плечи.
А-Цинь подошла к дереву и сказала укоризненно:
– Птицы в дождь не летают.
У Минчжу превратился в человека, спрыгнул на землю и бесцеремонно сунул голову к ней под зонт. Вид у него был жалкий.
– Я бы не прилетел, а ты бы меня дожидалась, – хрипло сказал он.
– Я и не собиралась сегодня на поле идти, – возразила А-Цинь, отставляя зонт в сторону, чтобы и У Минчжу отодвинулся. Слишком уж близко он к ней стоял.
– Но ведь пришла же, – невозмутимо сказал У Минчжу.
– Чтобы тебя прогнать, если ты окажешься настолько глупым, что прилетишь, – категорично сказала А-Цинь.
– Зачем меня прогонять, раз уж я прилетел? – потрясённо спросил У Минчжу. – Разве тогда не получится, что я всю эту дорогу зря проделал?
– Будет тебе уроком, – важно сказала А-Цинь, – чтобы сначала думал, а потом делал.
– Как жестоко, – закатил он глаза.
А-Цинь жалобное выражение его лица нисколько не растрогало. Чем больше затекало ей за шиворот, тем меньше сострадания к чужим жалобам в ней оставалось.
– Лети домой, – велела она строго, – и в другой раз не прилетай по непогоде.
У Минчжу и не подумал улетать. Он влез под зонт ещё больше и заявил:
– Меня дождём собьёт, если полечу сейчас.
– С чего это? – удивилась А-Цинь.
– С того, что я промок от пера до пуха.
Он явно напрашивался в гости, чтобы обсушиться, но А-Цинь не смягчилась.
– Вот прилетишь домой и высушишь перья, – неумолимо сказала она.
– Жестокосердная Сяоцинь… – патетично сказал У Минчжу.
– Кыш! Улетай! – толкнула его А-Цинь.
У Минчжу страшно оскорбился этим «кыш»:
– Я не какой-нибудь пуганый воробей. Я…
– Чем дольше ты тут остаёшься, тем больше мокнешь, – рассердилась А-Цинь. – А если простудишься?
– Так ты обо мне заботишься, – тут же просиял он.
Но А-Цинь сурово добавила:
– Где я буду прятать труп?
У Минчжу был потрясён до глубины души:
– Т-труп… Чей?
– Твой, конечно. Если помрёшь от простуды.
– Вороны не настолько слабы, чтобы помереть от обычной простуды! – возмутился У Минчжу. – Промокнуть под дождём – ха! Да кто бы разболелся от такой ерунды?
– У тебя нос уже красный, – заметила А-Цинь. – Первый признак простуды.
У Минчжу сейчас же потёр нос и объявил:
– Просто натёр.
– Да-да, я так и подумала, – насмешливо кивнула она.
– И вообще я… кхарр!
Это странное «кхарр» вырвалось само собой. А-Цинь удивлённо вскинула брови, а У Минчжу сейчас же зажал рот обеими ладонями.
– Это ты каркнул сейчас или кашлянул? – уточнила А-Цинь.
– Конечно же я… кхарр!..
– Вот, я же говорила, что простудишься, – укорила его А-Цинь.
У Минчжу ещё пытался сопротивляться, но А-Цинь его прогнала:
– И не возвращайся, пока не вылечишься!
Он неохотно улетел, всем своим видом выражая печаль и оскорблённое подобным обращением достоинство.
В следующий раз он прилетел только через шесть дней – простуда уложила в постель, – но, конечно же, в том не признался.
– Занят был, – небрежно обронил он.
А-Цинь бы даже поверила, если бы не его истёртый простудным насморком нос.
– Этот молодой господин такой занятой, – вслух сказала она, притворившись, что верит.
– Конечно, – просто сказал он, – ведь я наследник горы Хищных Птиц.
Увидев, как изумлённо раскрылись глаза А-Цинь, У Минчжу нахмурился:
– Ты же не думала, что я какой-нибудь простолюдин?
Он уже обмолвился как-то, да и весь вид его указывал на то, что он из благородной семьи, но А-Цинь не придавала этому особого значения.
– Я думала, ты пошутил.
– С такими вещами не шутят, – суховато отозвался У Минчжу. – Если бы кто-то притворился мною, его бы казнили. Я единственный наследник горы Хищных Птиц.
А-Цинь вспомнила кое-что:
– А как же твои сёстры?
– Они мне не родные по крови. Они дочери новой жены моего отца… то есть моей матери, – отчего-то запнулся он.
– О, так и у тебя тоже мачеха есть? – удивилась А-Цинь.
– Я считаю её матерью, – возразил он. – И в отличие от твоей… она хорошая мать. Она меня балует.
А-Цинь не хотела с ним спорить, но от многозначительного взгляда не удержалась. Вряд ли мужчине стоило хвалиться, что его балуют в семье. Это так по-детски!
– И чем же был занят избалованный наследник всё это время? – вслух спросила она, возвращаясь к изначальной теме разговора – простуде У Минчжу.
– Я не избалованный, – обиделся он. – Но… иногда проще согласиться, чем спорить. Я не хочу огорчать матушку. Она ранимая.
