Говорят «особо опасные» полностью

Арест мой прошел «по-римски», за пиршественным столом в доме у Ирины Гривниной (сейчас живет в Голландии). Я собрал гостей — своих друзей. По сообщенным данным, меня должны были взять 15 мая 1978 года, в день начала суда над Юрием Орловым: планировали задержать у здания суда. Можно было убежать, спрятаться, как сделал Орлов, оттянув арест на 10 дней, в которые успел попрощаться с близкими, сделать кое-какие дела. Я решил оставаться на месте. Работал фельдшером на «Скорой помощи», за мной уже ездили их машины: вели наблюдение. Накануне ареста, 14 мая, собрались у Гривниной гости, все, конечно, знавшие. Стол накрыли роскошный. Даже сейчас чувствую запах того плова, в мою честь. Но они нагрянули прямо перед обедом. По сей день жалею, что не отведал плова.

Следствия как такового и не проводили. Отказался участвовать, не разговаривал, нигде не поставил ни одной подписи. Как выяснилось, следствие начали еще за полгода до ареста, так что все «материалы» уже были у них готовы. (Следователь Гуженков из Московской областной прокуратуры.) Обвинение строилось целиком по эпизодам моей книги, в основном по тем, что касались смертных случаев в СПБ, убийств, условий содержания. Проводилась историческая, идеологическая и литературная «экспертиза». Увидев много процессуальных нарушений, я попросил процессуальный кодекс — не дали. Пришлось добиваться его голодовкой.

Никаких компромиссов не допускал, даже не считал нужным отстаивать свои убеждения — полностью игнорировал следствие. Во время второго следствия компромисс один был. (Первый арест — за книгу, получил ссылку. Вторично арестован в ссылке за обращение к Конгрессу США с призывом не ратифицировать договор ОСВ-2, написанное в 1979 году.)

При знакомстве с материалами дела обнаружил в нем «Доктора Живаго». Не заметил, как увлекся и начал читать роман (тоже документ следствия — имею право!). Читал бы не меньше недели, но пошел на компромисс со следователем — согласился сократить чтение до двух дней при условии вернуть часть бумаг моей жене.

Потрясающее чувство счастья, в реальности длившееся несколько секунд, растянулось в ощущениях на всю жизнь. Суд проходил в подмосковном городе Электросталь. Когда меня после оглашения приговора вывели из здания суда — от порога оставалось три шага до «воронка» с решетками, я услышал, как скандировала толпа: «Саша! Саша! Саша!» Я почувствовал могучую поддержку друзей. Такое не забывается.

Вопрос: Какова была тактика вашего поведения в тюрьме или лагере? Имели ли конфликты с администрацией, допускали уступки?

Ответ: Из трех с половиной лет заключения в лагере на зоне я провел лишь шесть месяцев. Больше года — в ШИЗО, еще в ПКТ, в больнице. Сознательно, специально на конфронтацию с администрацией не шел. Но у них профессиональный, собачий (как у гончей) нюх на людей, которые держатся с достоинством, даже внутренне. Таких людей стараются изолировать, провоцируют. «Старые псы» видят душу по глазам. В глазах должна быть покорность. Мои глаза не нравились, вероятно, из-за выражения независимости. Поэтому большую часть срока провел в одиночках.

Принципиально отказался добиваться статуса политзаключенного — я против этого статуса. Ведь тогда предусматриваются определенные льготы — книги, посылки, а иначе — дискриминация других заключенных. Считаю, что все зэки должны иметь нормальные человеческие условия существования. Есть и читать хотят все люди.

Вопрос: Расскажите об условиях содержания в заключении, что было самым трудным?

Ответ: Самое тяжелое — голод. Однажды я провел подряд 115 суток в ШИЗО. Попробуйте сомкнуть пальцы одной руки на голени — я мог, доведенный до крайнего истощения. Оказывали самую примитивную медицинскую помощь. Что такое голод? В ШИЗО — 450 г хлеба ежедневно, через день — «бурда», «баланда» — вода с рыбьими костями или отваром овса. Питание практически граничит с пыткой. Расскажу о взаимоотношениях с другими заключенными. Я прошел по этапам от Москвы до Якутска, по так называемому Большому пути — через Свердловск, Новосибирск, — по пересыльным тюрьмам. Нравы на пересылках концентрированно отражают нравы всего уголовного мира. С точки зрения уголовного мировосприятия я имел минусы — москвич (москвичей ненавидят из зависти), еврей. Но эти «недостатки» перекрывались и полностью компенсировались политической статьей. В Свердловской пересыльной тюрьме на мне была куртка «олимпийка». Естественно, как водится, «крысятники», шпана хотели ее отнять. Я подготовился к драке. Уступать нельзя и по мелочам, дальше — хуже. Пошел один — навстречу толпе. Сошлись на метр, вдруг слышу: «Эй, борода! Не ты ли написал книгу за заключенных?» — вступился зэк с авторитетом. Зачинщиков избили. Вот так уважают политических «преступников».