До тех пор пока существует хоть один политический узник СПБ (психиатрическая спецбольница тюремного типа), эти документы не утратят своего значения. Кстати, освобождение из психбольниц идет значительно медленнее, чем из лагерей и тюрем.
Я не могу отнести себя к людям, благополучно устроенным в жизни. Не сделал карьеру, не добился материальных благ. Здесь мне удалось немного. Поэтому у людей со стороны участие таких, как я, в правозащитной деятельности создавало впечатление о чисто личных мотивах. Не вполне согласен. Правозащитное движение как таковое имеет высокую общественную цель. И надеюсь, что все люди, участвующие в нем, ставят нравственные и общественные ценности выше личных и материальных. Хочу надеяться, что отношусь к их числу. Не думаю, что изменил бы своим принципам, находясь и на более высокой ступени общественной иерархии. Но практически во всех случаях более высокое положение порождает конформизм.
Ответ: В условиях тоталитарной системы нет понятия «правовые рамки». Раз так, если гражданин за открытое исповедание не только политических, но и религиозных убеждений может быть подвергнут преследованиям, то я не мог сбрасывать со счетов возможность своего ареста. До меня были арестованы многие мои друзья — и возможность ареста видел реально. Я сознательно следовал своим убеждениям, независимо от того, буду арестован или нет. Последнее у нас возможно разве что по случайности. Заранее трудно предсказать последствия. Каждый неконформист, выступающий открыто, может быть репрессирован в любой момент. Я знал, что рискую. Но грани риска в такой ситуации нет. Грань одна — молчать. Если не следовать этому, ты не застрахован.
Ответ: О деле. Несмотря на то что я не отрицал своей правозащитной деятельности, участия в сборе информации о нарушениях человеческих прав, я не выполнял такой важной роли, чтобы мне можно было инкриминировать преступление. Не существовало ни одного открытого письма, составленного или подписанного мною. У следствия не было и прямых доказательств моего участия в редактировании «Хроники текущих событий» и бюллетеня «В». Поэтому предполагал, что даже в случае ареста материалов на меня будет немного.
Но опыт друзей и мой показал: дела более чем наполовину фабрикуются. Пункты обвинения не только не соответствуют действительности, но и не доказываются.
Меня арестовали утром 19 июня 1985 года на моей квартире. После предъявления предварительного обвинения отвезли в СИЗО в Лефортово (следственный изолятор КГБ). Конкретные обвинения: сбор информации о нарушениях прав человека, «якобы существующих в СССР», о положении политзаключенных, редактирование материалов для «Хроники» и «В». Информацию я действительно собирал, но что сумели доказать? Бывший политзаключенный Сергей Корехов (ранее он давал показания по делу Александра Гинзбурга) показал на следствии, что я предлагал ему помощь из фонда и показывал программу НТС (Народно-трудовой союз российских солидаристов). Вот и все доказательства. Да, было еще одно — показания Андрея Кабурнеева-Вольского (фамилию он несколько раз менял, ранее давал показания по делу писателя Леонида Бородина). Он рассказал, что весной 1985 года я дал ему почитать две машинописные странички из бюллетеня «+19 +21», который был продолжением разгромленного «В». Так вот, этот мой старый знакомый, бывший баптист, перешедший в православие, счел своим христианским долгом отнести эти странички в КГБ. 7 апреля 1985 года Вольский пришел ко мне в квартиру и у меня на глазах пытался сделать обыск, однако ничего не нашел. Похитил Евангелие, молитвослов, некоторые письма, записки и паспорт. Когда я заявил в милицию, дело оформили как «задержание», но он показал, что я дал ему эти вещи добровольно на хранение, опасаясь ареста. На основании показаний «свидетелей» следствие признало за мной распространение самиздатских бюллетеней, информации о кришнаитах, о суде над преподавателем иврита Юлием Эдельштейном, о положении пятидесятников и о Николае Баранове, находившемся в спецпсихбольнице 17 лет (ныне выехал из СССР).
