Из литературы, отобранной на 7 обысках в период 1970–1985 годов, антисоветской были признаны книги «Инерция страха» Турчина, «Великий террор» Конквиста, «Западня» Федосеева, «Хроника текущих событий», бюллетень «В» и «Бухарин» Коэна.
Кроме того, я сам признался в составлении аннотации на брошюру Уранова «ССП. За власть Советов». Идея книги — о необходимости создания в СССР параллельной социалистической партии, предлагались устав и программа. Чекисты нашли у меня черновик аннотации, листовку «Хиппи 80-х». Ее я не писал, я только переписал от руки с оригинала.
На следствии выбрал такую линию: согласился, что занимался правозащитной деятельностью, сформулировал свою цель. О себе дал правдивые свидетельства, признал все, что сделал сам, отказался называть имена других. Естественно, отрицал ложь, т. е. то, чего не делал. Заявил: считаю свою деятельность объективно полезной.
Стрессом для меня был не процесс следствия: я держался уверенно. Меня потряс суд, прошедший 18 апреля 1986 года за полдня в Мосгорсуде на Каланчевской улице. Судья Лаврова «переплюнула» даже прокурора и следователя. Она публично охарактеризовала мою моральную и материальную помощь политзаключенным как противоправную. А я не имел прямого отношения к фонду. На процессах над активистами фонда гуманитарная поддержка не фигурировала. Лаврова: «Он оказывал помощь с целью стимулировать противоправную деятельность других людей!» Кстати, потом судья Лаврова отказала моей матери в свидании со мной, предусмотренном законом.
Любопытна позиция адвоката. Вопреки договоренности со мной он неожиданно отказался подвергнуть сомнению показания «свидетеля» Вольского, на которого я еще до ареста написал заявление об ограблении. Тот был лицом заинтересованным и не мог быть свидетелем. Но был.
В Лефортове во время следствия жизнь текла однообразно. На допросы вызывали раз в две недели. Читал книги, составлял и решал математические задачи. Сидел спокойно. С сокамерниками не конфликтовал, провокаций не было, только психологическая несовместимость людей с разными характерами. Два месяца находился на психиатрической экспертизе в Институте судебной психиатрии им. Сербского. Вследствие родовой травмы я с детства был на учете в неврологическом диспансере. Была реальная опасность объявления меня невменяемым — это значило: вместо лагеря «спец-психушка». С 8 лет я находился под наблюдением психиатров. Впоследствии, в 1973 году, попал в психбольницу из-за конфликта с администрацией института, где работал, — им не нравилось мое увлечение религией. Но скажу, оказался в психушке я по инициативе родственников, а не властей. В 1980 году перед Олимпиадой в Москве таких, как я, либо отправляли в отпуск (с глаз долой), либо превентивно клали в больницу. В 1984 году 22 августа я попал в больницу уже по указанию властей — сразу после моего контакта с группой «Доверие». Ко мне домой явились милиционер и человек в штатском. Сказали, что на меня жалуются соседи (много бывает гостей), потом меня увезли. Мать узнала об этом только через день.
Ответ: Я находился на 37-й зоне под Пермью. Привезли меня туда в годовщину ареста, так что политзаключенных там уже почти не было. Присматривался. Не конфликтовал, хотя первое свидание с матерью и сестрой администрация затянула надолго. Сначала числился учеником токаря. Потом поняли, что я непривычен к такой работе. 1 августа 1986 года произошла беда с Юрой Шихановичем (оторвало пальцы руки на станке). Во избежание распространения травматизма меня перевели на другую зону дневальным. К этому моменту общая ситуация в лагере менялась к лучшему. Мне было известно, что на 36-й зоне политзаключенные организовали забастовку. Четверых отправили в карцер и одного — в Чистопольскую тюрьму. Но после забастовки режим чугь смягчился, и администрация изменила отношение к зэкам.
