Необходимо лишь по-другому назвать противоположные по своей сути господствующий и порабощенный классы, чтобы осознать, что такое разграничение становится, в сущности, неизбежным в условиях нынешнего кризиса. В новых социальных условиях четко видна разница между свободной элитой и массами, которых удерживают в рамках порядка с помощью принуждения и террора. Трудно говорить что-либо против такого человека, как Зигмунд Фрейд, принимая во внимание, что этот сторонник гуманизма выстрадал свое болезненное мировоззрение. Несомненно, он был внутренне тесно связан со всеми разрушительными тенденциями нашего времени и поэтому стал одним из главных провозвестников торжества нигилизма. Фрейд откровенно заявляет о своем восхищении тем, что "прогресс заключил союз с варварством". Он восхваляет смелое начинание Советской России, где сотни миллионов угнетенных шагнули на более высокую ступень развития "благодаря изъятию у них притупляющего разум наркотика религии" и здравомыслию, ограничившему пределы сексуальной свободы. "Но в то же время массы подверглись самому безжалостному принуждению и лишились всякого свободомыслия". Фрейд продолжает: "Мы расцениваем это как освобождение от тягостной опеки, тогда как в случае с немецкой нацией видно, что подобный рецидив почти что доисторического варварства может произойти без взаимодействия с какой-либо прогрессивной идеей". Несмотря на такое освобождение, Фрейд находит странным, что "сегодняшние консервативные демократы стали сторонниками развития цивилизации, и что уж совсем удивительно — с ними заодно и католическая церковь, отстаивавшая распространение рецидива варварства", — и это церковь, бывшая в прошлом врагом свободомыслия и познания истины.
Думаю, не будет преувеличением, если скажу, что признав освобождение от рецидива варварства в Германии и тот удивительный факт, что католическая церковь стала центром свободомыслия, мы достигаем критической точки величайшего исторического кризиса, в который оказались вовлечены. Но великий ученый демонстрирует поразительную неспособность сделать правильный вывод из своей глубокой обеспокоенности единением варварства и прогресса. Вероятно, здесь он уподобляется одному из тех пациентов с невротической заторможенностью, которых сам столь часто анализировал.
Разве нет тут сходства со спровоцированным неврозом по отношению к сущности цивилизации как составной части непрерывного развития? И разве это развитие не является составной частью непрерывного "освобождения от чего угодно" и уж в любом случае — от всяческого принуждения или запрета? Разве на самом деле цивилизация не является некой системой запретов, уз и ограничений, которым каждый человек обязан подчинять свою жизнь? Разве суть цивилизации не в создании основных обязанностей? И разве вопрос о значимости или отсутствии значимости таких обязанностей, их изменения и приспособления, никак не связан с самой необходимостью таких обязанностей и правил для установления и поддержания цивилизации?
Человека, считающего, что он свободен ото всяких ограничений, необходимо полностью изолировать. Такая специфическая свобода подразумевает отход от прогресса, когда отбрасываются все принципы регулирования и ограничения. Каждый, кто воспринимает религию как человеческий невроз, нуждается в лечении точно так же, как пациент, обуреваемый навязчивой идеей. И не стоит удивляться, если на этом месте провозгласят светскую доктрину, обязательную для каждого, и этот порядок станут утверждать с помощью самого безжалостного принуждения. Описание всего этого можно найти в трудах одного из величайших знатоков человеческой души, еще дофрейдовской эпохи, — Достоевского. Это может избавить людей от чувства облегчения, что с варварством в Германии было покончено раз и навсегда без использования какой-нибудь прогрессивной идеи.
