Борис Аркадьевич остался один на один со своими воспоминаниями, «пепси-колой» и Костиной коляской. Вынужденный прервать свой монолог на самом взлёте, он не находил себе места, встал, прошёлся, попытался даже пробежаться вокруг коляски, сделал несколько физкультурных движений, похрустел позвонками, даже присел и подпрыгнул пару раз. Вот что значит, когда человеку есть куда пойти, с кем поделиться наболевшим, а то лежит оно без дела на дне души, саднит, разлагается и травит организм. Какой замечательный этот Костя. А говорят, не осталось на Руси хороших людей среди молодёжи. Есть, всё есть, как бы ни удручали международная обстановка и правящая клика. И воздух какой, и какое небо! И храм на горе, и стаи уток на речке, и ласточки в небе, и колдуньи шныряют сказочные, и всё это совершенно бесплатно. Бесценно…
Прошло минут десять, Борис Аркадьевич допил то, что оставалось в баклажке, и положил её в свою сумку. Стал было читать «Раменки», но не смог, выбросил в урну. Через двадцать минут начал беспокоиться. А тут ещё младенец в коляске захныкал, потом отчаянно заревел и завертелся, пришлось дать ему водички из заготовленной мамой бутылочки, которую тот с жадностью, свойственной здоровым детям, моментально высосал. И принялся было опять орать, видимо, прося ещё, но Борис Аркадьевич немного поговорил с ним по-свойски и соской успокоил…
Куда рванул молодой папаша? Полчаса его нет. Странно. Борис Аркадьевич вынужден был собрать пожитки, сняться с места и двинуться с коляской в том направлении, куда удалился отец младенца. Миновал крутой излом Сетуни, и взволнованному педиатру открылась картинка, тронувшая старика не менее, чем Божий мир вокруг и страстные воспоминания об ошибках молодости и людской подлости. Надо же, опять бегунья на противоположном берегу, но теперь она не бежала, а сидела, прикрыв рукой лицо, точнее, не сидела, а полулежала, живописно закинув свои чудные ноги на спинку скамьи, как будто они очень устали и нужно было им дать отдохнуть, отдышаться, чтоб кровь от кроссовок к шортам притекла. Под ними, свернувшись клубочком, дремала её собачонка. Странно. Красиво, но очень странно, ну и чего она пробежала, триста-то метров всего? Но возлежала. Прелестно, но как-то совсем неуместно, тут таджики с тачками ходят, «лолиты» всякие шибздиков погоняют, а она лежит себе безмятежно… Волшебная картинка – отдыхающая нимфа. И шортики и майка у неё были цвета весны, когда почки на ветках деревьев только-только полопались и ещё так далеко до «взрослой» распущенности июля, – прозрачно-бежевого цвета. Из какого именно нежно-махрового материала – Борис Аркадьевич не разглядел. Распалённый своими воспоминаниями и обеспокоенный отсутствием собеседника, он осмелел настолько, что хотел спросить девушку – речка-то на изгибе узкая, кричать не надо, – не видела ли она высокого красивого блондина в серых джинсах и белой майке с надписью Back in USSR, но… не решился её тревожить. Еще с минутку постоял, подивился на живую метафору блаженной женственности и двинулся к тому железному мосту, что вёл к большому круглому дому. Про дом этот говорили, что строили его в 70-х для наших дипломатов, но они отказывались в нём селиться, так как из диаметрально противоположных окон в бинокль отлично просматривались их квартиры, а жить с наглухо зашторенными окнами им ещё за границей надоело. Гораздо более правдивая версия такая: круглые дома строили в Москве к Олимпиаде 80 года, чтобы поселить там олимпийцев, хотелось иметь пять колец на карте Москвы, построили только два, второй недалеко, в Матвеевском…
До моста педиатр не дошёл, так как молодой папаша с извиняющейся улыбкой уже спешил ему навстречу. Ах, как Борис Аркадьевич обрадовался появлению Кости! Тот объяснил слишком долгую отлучку тем, что у него была здесь недалеко у круглого дома назначена деловая встреча с коллегой, о которой он, слава Богу, вовремя вспомнил: «Простите, что она несколько затянулась…» Судя по всему, встреча была очень важной, так как Костя стал каким-то другим – видимо, всё ещё погружённым в обсуждённые на ней проблемы – несколько заторможенным, отвлечённо как-то улыбающимся. А почему нельзя было обсудить всё по телефону? Значит – нельзя. Не спрашивать же.
Борис Аркадьевич хотел «угостить» Костю лицезрением отдыхавшей у ручья нимфы, но вот досада, на скамейке её уже не было – она трусила в конце набережной мелкой побежечкой, трогательно раскидывая ножки в стороны. За ней, высоко и задорно подпрыгивая, бежала собачонка, останавливалась по своим делам у вязов и скамеек, потом стремглав бросалась нагонять потраченное на остановки время. Они убегали туда, откуда прибежали, – к летящим над рекой и деревьями белым кораблям домов.
А собеседники наши не спеша двинулись в сторону знакомой скамейки. То есть педиатр как раз спешил, а Костя – нет, шёл, время от времени встряхивая головой. Как будто пытаясь сбросить с себя что-то. Дошли. Костя потянулся, закинув руки за голову, шумно вдыхая ноздрями майский воздух. Потом сел нога на ногу и сказал неопределённо:
– Ну-с?..