Выбился в звёзды радио Костя совершенно случайно. На вечерний эфир не приехал ведущий-новостник, вернее приехал, но таким обкуренным, что задержавшийся в офисе Костя проявил самоуправство и до эфира его не допустил, как не допустил и ведущего ночного эфира, который «взял своё» уже на станции. Коллеги, беспрестанно хохоча, составить текст выпуска могли, а произнести его – нет. Пробовали, не получилось – душил смех: «В подмосковном Пушкино расстреляна… ха-ха-ха… семья предпринимателя… хаха-ха, я не могу… объявлена операция «Пере… перехват», ух-ух-ух, уссаться можно…» Костя на нервной почве без запинки провёл выпуск новостей. В суматохе он и не заметил, как классно, профессионально дебютировал в качестве диктора, обдолбанные коллеги тянули вверх большие пальцы: «Супер, ха-ха-ха, ты нас убрал, ты лучший…» Однако предстояло ещё ведение и ночного эфира. Оно состояло из запускания музыки по просьбе не дремлющих охранников и таксистов, а также, что гораздо труднее, – из разговоров с ними на любые темы.
Костя вдохнул полной грудью яд прямого эфира и «испортился» за одну ночь. Это было умопомрачительное, мало с чем сравнимое удовольствие. Разве только с работой учёного, когда прозрения являлись в спорах с коллегами или во сне, когда жизнь проходила в перманентном затяжном прыжке в неизвестность.
Вообще неразговорчивый Костя, оказывается, любил и умел говорить с людьми. Что важно, не только говорить, но и слушать. А что самое важное, чему его учил родной институт, – думать. Слушать, думать, говорить, предвидеть, давать высказаться оппоненту, вести с ним живую беседу, остроумно посадить на место хама, разжечь дискуссию, сменить ритм… Ночь пролетела в счастливом бреду, Костя внезапно осознал, что он круче всех ведущих на станции, и это подтверждали многочисленные звонки радиослушателей.
Особенно интересный разговор был с неким представившимся разнорабочим Саввой, очень квалифицированным, доброжелательным и остроумным слушателем. Они долго разговаривали с Костей о международной обстановке, о трагедии 11 сентября, о литературе, о хардроке, о новом президенте Путине… Когда звонивший попросил развеять тоску и рассмешить его неизвестным анекдотом, то Костя моментально вспомнил шпионскую хохму, родившуюся в физтеховской столовке. «Пароль: “Холодный свекольник есть?” Отзыв: “Нет, есть холодные котлеты”. Да, дурацкий анекдот, но разнорабочий Савва хохотал, благодарил и обещал, что они ещё посмеются вместе… Конечно, важную роль сыграло то, что в разговоре с разнорабочим среди любимых им современных писателей Костя вспомнил Кондрата Лупанова.
Костя слышал, что в верхах на пост генерального директора станции и главреда среди многих других обсуждается и кандидатура Лупанова – предыдущий гендир уже с месяц как ушёл, почему и распустилась дисциплина на «Парусе», – но Костя не знал, что звонивший разнорабочий Савва и есть Кондрат Эдуардович Лупанов. И что вопрос о его переходе на станцию уже решён. Готовясь «свистать всех наверх», он прослушивал ведущих, а иногда инкогнито даже позванивал в прямой эфир и разговаривал с ними не своим голосом. Тогда ввиду засилья радийных стариков, не чувствовавших воздуха перемен, дозвониться на станцию было довольно легко.
Вскоре произошло представление Лупанова коллективу. Несмотря на непомерную полноту, он влетел в офис станции вихрем импровизаций, шутовства, хулиганства, доброты и панибратства… Да, до зрачков заплывший жиром, но показавшийся простым, родным и близким… Костя в него влюбился. И все молодые на станции восхитились Лупановым, особенно после того, как он показал класс ведения прямого эфира. Тут, конечно, играли роль его опыт, слава поэта, парадоксального мыслителя, дар полемиста, знание ситуации в верхах и редкостная наглость. Свобода. Даже бесстыдство. Своими фирменными недомолвками он мог выразить отношение к кому и чему угодно. Умел жонглировать двусмысленностями. Когда Лупанов ещё только начинал на телеканале ОРТ, на него обратил внимание тогда ещё не опальный Березовский. БАБ восхищался его природной политической смёткой, огромным литературным даром и пластичностью духа – всячески продвигал его.
Педиатр говорил о противном голосе, но Лупанов мог разговаривать и не противным. Каким угодно голосом. Да, когда его заливал гнев, он начинал визжать отвратительно тусклым тенорком, но такое поначалу случалось крайне редко…
Однако общий восторг, вызванный приходом нового гендира-главреда, сменился ошеломлением. Лупа, как прозвали Кондрата Эдуардовича в редакции, внезапно произвёл кадровую революцию (потом были и вторая, и третья, и даже кадровая чехарда)… Постепенно были уволены все шестидесятники и вообще все, кто старше сорока пяти. Костя многих из них, ведущих передач о литературе, музыке, науке, успел полюбить – да, они были скучноваты, но нравились Косте тем, что знали больше, чем он. Их уход очень огорчил, но…