– Лучше по грибы. Посёлок я уже видел.
– А пойдёмте! Зойка, дай нам корзину! Барин с гостем желают пройтись по грибы, – крикнул Данила Иванович, – через двадцать минут мы будем с полным лукошком. Не верите? Морган! Ко мне, гулять.
Пес не спеша вышел на крыльцо и чихнул. Зоя крикнула из глубины дома:
– Пап, какие грибы? Мама говорит, уже заморозки были.
Но вынесла корзинку и два грибных ножа. Костя удивился тому, что здесь можно идти в лес, не переодеваясь в специальную одежду.
Данила Иванович, стройный, вальяжный, весь какой-то вельветовый, мягкий, с удовольствием выступал в роли гида.
– Как-то я здесь заблудился по неопытности. Было это в самом начале моей жизни на Николиной горе, когда я за Машей ещё только ухаживал – я два года за ней ухаживал – академик проверял мои чувства, думал, я на даче женюсь, а не на Маше. Правильно думал. Но я и его, и тёщу-красавицу, и дочь его любил. И люблю! А куда денешься, когда кругом такая красота? И одно от другого не оторвёшь. Маша – непростой человек, мудрый, мать у неё была красавица, а отец умница; она внешне больше на отца похожа, а другим в мать… Но не без сложностей, иногда цапаемся. Я, понятное дело, стал потом погуливать… А вот пше прошу, плиз, дорогой Константин Викторович, – белый гриб, настоящий боровик, смотрите, ещё и ещё; ах, какая красота, богатыри, а Зойка говорит – заморозки.
Костя никогда ничего подобного не видел. У себя дома, когда бы он ни пришёл в лес, всегда там уже было натоптано, и грибы надо было искать – шуровать палкой в высокой траве, поднимать лапы ёлок, переживать, что другие грибники, вставшие ещё раньше, уже все грибные места прошерстили. А здесь как в сказке: в десяти метрах от дома такие зрелые красавцы…
Профессор срезал белые так, что у Кости сердце замирало от боли. Он точно знал, что эти барские привычки оставлять большую часть срезанного корня в земле, якобы для того, чтобы сохранить грибницу, приводят к тому, что корень вместе с грибницей пожирается червями, но сказать об этом профессору постеснялся. Зато нашёл стаю маслят и две полные горсти переложил в корзину Данилы Ивановича, который продолжал неспешно рассказывать:
– А я ведь тоже, дорогой Константин Викторович, отчасти из бывших. То есть даже дважды из бывших. Реликт. Отец был одним из соратников Менжинского. Вот гримаса истории – польский дворянин, всю жизнь бегавший от царской охранки, в охранке и стал служить. И голову в ней сложил, хотя тридцать седьмой год отец как-то пережил и все другие года, и войну прошёл в СМЕРШе, а спалился в мирное время, в 53-м, как пособник Берии. Вот так. Тут, кстати, дача Вышинского недалеко, сейчас там Гордон живёт… Смотрите – опята, да сколько. Ненавижу этих ребят, нет, есть люблю, но по-человечески я их ненавижу. Живодёры они. Кровопийцы. Вон забрались на берёзку, мерзавцы, да крупные какие, мясистые, как вешенки; целые семьи то ли гастарбайтеров, то ли компрадоров расплодились на берёзке и тянут из неё соки… А о чём это говорит, это говорит о том, что ствол болеет, они из него, ещё живого, кровь сосут. Всё как у людей. Впрочем, для лесника это знак, указующий на то, что дерево надо срочно лечить или спилить; но сейчас у нас ни лесника, ни садовника, ни охранников…
Так вот, когда в первый раз я пошёл по грибы – а грибов было много, никто же, кроме нашей семьи, здесь не ходил… Я не знал, что у соседей повален штакетник, не заметил, как перешёл на их участок, потом на следующий, иду, обалдел от грибов, собираю и вдруг вижу дом и выхожу на поляну перед ним. А это не наш дом. Цветущий луг спускается к сверкающему на солнце пруду. Он так слепил глаза, что я очень близко подошёл и не сразу заметил главное: на одеяле женщина лежит. Красивая, молодая, абсолютно нагая. Картинная. Что-то из Зинаиды Евгеньевны Серебряковой. Загорает безбоязненно, вся невозможно раскрывшаяся, чувственная и целомудренная. А рядом книжка лежит, тоже раскрытая, по коричневому корешку узнаю «Мастера и Маргариту», первое советское издание, ветерок странички переворачивает И волосы девушки шевелит. Из транзистора «Голос Америки» льётся. Солнце пригревает, птицы щебечут, бабочки лениво так порхают, стрекозы над прудом застыли. З-з-з-з…
Он остановился, пытаясь передать стрекотанье и тарахтенье тех насекомых-вертолётиков.
– Я, разумеется, ошеломлён, сконфужен, стал было ретироваться; спиной, спиной, на что-то наступил, и под ногами хрустнуло… Она открыла глаза, немного привстала, то есть прилегла, изогнулась эдак несколько кошкой, сделала ладошкой козырёк от солнца и смотрит на меня… Я очень растерялся, говорю, хотя она меня ни о чём и не спрашивала: сорри, заблудился, извините, и пошёл-пошёл туда, откуда пришёл.
Хотя меня никто не гнал.
Остановился за ёлочкой, дух перевёл и смотрю опять туда. А она уже встала и сделала несколько шагов в мою сторону и ручку всё козырьком держит, высматривает пришельца, спрашивает:
– Что? Что?