– Молодой человек, бросьте эти плебейские привычки, вы скоро, не ровён час, барином сделаетесь, графом Николиногорским. Никогда не помогайте женщине готовить. Никогда и ничего! Кроме шашлыка! Будете голодать, умирать, но не смейте делать женскую работу…
Данила Иванович говорил, с любопытством поглядывая, как Костя его слушает.
– Вы знаете, Константин Викторович, что вы на меня чем-то похожи? Вам Зоя не говорила? Только кость шире. Одобряю Зойкин выбор, в вас нет польской крови? А грузинской?
– Нет, только русская, – вдруг почувствовав некоторую ущербность, признался Костя.
– А во мне не только… Потому я и фрукт такой экзотический, ни на кого не похожий…
За разговором, точнее, за монологом профессора прошли на застеклённую прохладную веранду с видом на заросший пруд. Морган прилёг, видимо, на своё обычное место в углу и смотрел на хозяина с глубоким стариковским прискорбием. По собачьим возрастным меркам он был намного старше Данилы Ивановича.
Ломберный столик украшали две рюмки и два блюдца: одно с горкой арахисовых орешков, второе с вялеными маслинами. Профессор поставил на стол бутылку виски. То ли литровую, то ли 0,75.
– Всё не выпьем, но много отопьём, как говорят в народе. Поражаюсь всё-таки, как вы на меня похожи… Давайте за родственный союз, связующий Моцарта и Сальери! Вы – Моцарт, я – Сальери. Каждый на старости лет немного Сальери, а все молодые – Моцарты. Старики завидуют молодости, юнцы так глупо её транжирят… Сразу скажу о радио, слушал вас не раз: и с Зойкой, и без. Видно, точнее слышно, что человек вы хороший, умный, но к дураку попали, я о Лупанове. Однако Бог с ним, и милосердие иногда стучится в их сердца… Вы наверняка хотите спросить: зачем я сам так часто мелькаю в ящике? Мне это надо? Отвечу откровенно: надо. Зачем? Чтобы знали, что я есть. И боялись. Говорю я, конечно, в основном то, что хотят услышать от меня телередакторы, а вот делаю то, чего не хочет никто… Будьте здоровы!
– Ваше здоровье, Данила Иванович!
– Да, в качестве аперитива я виски предпочитаю водке. Все считают, что водка – исконно русский напиток, ан нет, впервые дистилляцией занялись в Польше, в пятнадцатом веке, но этим сомнительным приоритетом я бы не гордился… Я полонист, историк. А что такое история? Это море фактов, подтверждённых и неподтверждённых, из которых составляется картина исторического события. Так скомпонуешь факты и так обоснуешь свою версию, будет одна история, иначе – совсем другая. Что мы и наблюдаем. Но! Но должна же быть объективная, без утайки чего-то сейчас политически неудобного картина? Должна. Где? В научной монографии. Люблю я или не люблю поляков, русских, евреев, немцев, Пилсудского, Тухачевского, Сталина, Гинденбурга, но объективная картина должна быть. Не перечень фактов, не пазлы, а правдивая картина, из них составленная. Для того чтобы её создать, нужно время и деньги, гранты, так их растак, не к ночи будут помянуты. От нашего правительства, не нашего, ото всех беру. Пользуюсь архивами, работаю, сдаю потом наработанное, а монографию-то пишу свою. Конечно, ею потом воспользуются так, потом эдак, но она будет. Вот Карамзин был монархист, так сказать, романовец, потому Рюриковичи у него один хуже другого, особенно Грозный. А что ему стоило тайно создать кроме той истории, которую надо – и я с ним согласен, её надо было тогда писать, – и другую, тайную, правдивую, полную, противоречивую… Не создал.
Этим я занимаюсь. Обнаруживаю настоящие пружины, которые скрыты под морем событий, точнее слов о них… Вот, к примеру, в чём заключается настоящая пружина моего сиюминутного поведения, как вы думаете? Чтобы вам банальности про пазлы рассказывать? Чепуха, это всё вы и без меня знаете. Настоящий мой интерес в том, чтобы с вами ближе познакомиться. И не для того, чтобы принять в семью или не принять! Всё, Зойка выбрала – хотим мы или не хотим, вы – приняты. А в том, чтобы больше вас узнать – один взгляд больше скажет, чем тонны книг. Вот где настоящая пружина! Ведь нам с вами жить. Может показаться, что я вас уму-разуму учу. Поздно учить, надо жить с тем, что есть. Ваше здоровье, за науку! Жаль, что с ней у нас сейчас некоторый ужас. Поверьте, я очень вам сочувствую, Зоя говорила, что ваша научная карьера оборвалась на самом взлёте. Физики стали не нужны, и лирики не нужны, нужны клирики и циники… Да, про ваше радио. Конечно, у вас есть талант, какой-то свой, ни на кого не похожий – индивидуальность. Но ещё немного, и вы достигнете потолка – я чувствую, что вы быстро достигнете, – и что дальше?.. Зойке вон радио уже надоело. По секрету скажу, она детей хочет, покоя, семьи; набегалась, дура, по клубам, хорошо, что живой ушла… Вот её пружина. А ваша в чём? В профессии этой неверной?
Костя нахмурился, профессор вторгся в то, куда Костя никого не допускал. Он ощущал себя на своём месте, да, но по секрету от самого себя понимал, что на радио не может быть того слияния и поглощения работой, как в лаборатории Маркина.