Сёстры болтали, хохотали, как будто они и были главными именинницами. Отец их слушал-слушал и вдруг заиграл на аккордеоне. Завыл: «Нас извлекут из-под обломков, поднимут на руки каркас, и залпы башенных орудий в последний путь проводят нас…» Костя его тихонько поддержал вторым голосом. И Зоя стала подпевать – эту песню она знала. Сёстры переглянулись и грянули лобовское многоголосье… Потом ещё выпили, раскрепостились и перестали хвастаться. Рассказывали смешные случаи из Костиного детства: какой он был зайчик, как однажды ночью описался и сказал, что вспотел, и показывали, как он смешно и трогательно говорил, когда писался: «Я вспотел!» Как не любил обновок, рыдал – наотрез отказывался надевать новый комбинезон или сапожки, про его первую любовь в детском саду: ни за что не хотел в первый класс, потому что в садике осталась Сонечка… Костя сидел, краснел, всё это повторялось на каждом его дне рождения, зачем сейчас-то? Воспоминания раннего детства были тесными, душными, сёстры его зацеловывали – спас садист, вырвав из бабьего царства и направив в науку… Показывали детские фотографии, почётные грамоты, дипломы физико-математических олимпиад. Хвастались тем, что о нём однажды при вручении диплома сказал академик Алфёров…
Потом старшая сестра Наташа как бы между прочим стала спрашивать Зою:
– Зой, а Зой, ты… мы тут по-простому, можно с тобой на «ты»?
– Конечно, у нас на работе все, и старые и молодые, все на «ты», я привыкла.
– Зой, а как ты относишься к полякам?
Зоя посмотрела на Костю, который посмотрел на сестру с выражением «ну зачем ты?».
– Как можно относиться к целому народу? Не знаю, с пониманием, наверное…
– А к польским евреям? – обострила вопрос сестра.
Отец закашлялся.
– К каким? – не поняла Зоя.
– Польским, – беспощадно уточнила сестра.
– Я не знаю, что вы, то есть ты… имеете в виду. Мой папа написал большую работу о преследованиях евреев в Польше. Из них следует, что поляки относились к евреям не намного лучше, чем немцы. У него из-за этого испортились отношения с нашими дальними родственниками в Варшаве, он ведь из старинного шляхетского рода…
– Какого? – как будто не расслышала сестра.
Отец прекратил кашлять и сказал отчётливо:
– Доченька, передай, пожалуйста, соли!
– На, пап, – протянула Наташа солонку.
– Я не к тебе обращаюсь, дурында! Зоинька, и хлебушка, пожалуйста.
Зоя протянула отцу хлеб и соль, и в глазах её Костя увидел слёзы. А Наташа встала из-за стола, хотела что-то сказать, но ничего не сказала и вышла.
Зоя тронула Костю за рукав, и он последовал за сестрой. Наташа одевалась в сенях – прихожую они по старинке называли сенями.
– Куда ты, не дури!
– И ты считаешь меня дурой?
– Ну что ты!
– Что я? Я нянчила тебя, а меня называют дурой.
– Дурындой! Батя погорячился, ты тоже разговор затеяла…
– Да недостойна она тебя, я же вижу человека. Что-то еврейское в ней есть.
– У неё бабка грузинка была.
– Грузинка? Ещё хуже. Я чувствую, что не будет тебе с ней счастья. Она тебя выбрала, а не ты её.
Наташа была похожа на отца, и внешне, и характером: быстро вспыхивала, но и остывала тоже быстро.
– Это не так.
– Так. Васька мой тоже считает, что он меня выбрал.
Но я-то точно знаю, что – я.
– Ну вот видишь! И у тебя отличная семья…
– Только я – не она, Костенька. Что я тебе, зла желаю?
Я чувствую! Тебе такая, как Ларка, нужна, она ходить за тобой станет, служить тебе…
– Зоя ходит за мной, служит.
– Это пока.
– Сестричка, ты ревнуешь, ты вбила себе в голову про Ларку, а не знаешь…
– Чего я не знаю? Я всё про неё знаю. Пропадёт твоя невеста.
– Прошу, не порть вечер, возвращайся к столу!
Его с детства доставали: «Вот растёт для Кости невеста». Ларка ещё в пеленках была, а уже невеста.
Водил её, первоклассницу, в школу, потом новостройка оттяпала четную сторону их деревенской улицы, и Ларисины родители получили отдельную квартиру в большой Лобне, Костя стал видеть Ларку реже. Институтская жизнь отдалила воспоминание о «невесте». Оно оживало, когда Костя встречал её в Лобне, и он не мог не отметить, как она растёт и преображается. В последний раз запомнил её вдруг сильно вытянувшейся, немного неуклюжей, взрослеющей, к самой себе ещё не привыкшей.
Когда Костя уже работал на радио, он встретил её на дне школы, куда его зазвали как именитого выпускника. Давно он её не видел и потому не сразу узнал. Увидев Костю, она – да, вспыхнула. И среди многих стоящих у школы выпускников нельзя было не обратить внимания на этот всполох. Огненное пятнышко.
Уже не девочка, которую можно безнаказанно погладить по голове и спросить: как дела, невеста?
– Привет, невеста, как дела? – всё же спросил Костя и не удержался от восхищённой констатации: – Как же ты выросла.