– Да. То, что отца не посадили, послужило основанием для страшной клеветы. Запомните раз и навсегда, Пётр Никодимович никогда, запомните, никогда не писал доносов на академиков Кузьминовича и Царёва. – Костя ничего не слышал об этом, но в его несколько помрачённом сознании отложилось именно то, что писал. – Напротив, они писали на него, – продолжала Мария Петровна. – Но посадили их, и правильно сделали… Когда во время войны их выпустили, они начали распространять эту гнусную клевету про отца. Хотя признавали несомненные заслуги Петра Никодимовича в создании ядерного щита… Наиболее плодотворным периодом его научной деятельности были пятидесятые, особенно после того как Никита Сергеевич развенчал вурдалака. Его сейчас недооценивают…
– Сталина?
– Нет, Хрущёва. Это был настоящий самородок. Пётр Никодимович его полюбил и был одним из его ближайших советников, помог в борьбе с палачом и главным приспешником упыря.
– Сталиным?
– Нет, Маленковым. Отец стоял у истоков тех реформ, которые, к сожалению, крайне непоследовательно проводятся сейчас. Брежнев не простил ему этого и приблизил к себе сталиниста Кузьминовича, а отец доживал свои дни здесь, в полуопале. Он же ко всему прочему генерал-полковник, лауреат Сталинской и Ленинской премий, тронуть сталинисты его не посмели, но избрать президентом Академии наук не дали. И что теперь с этой академией? Так ей и надо.
– Стоп, стоп, стоп, простите. Но как же так, – задал Костя нетрезвый вопрос, – академики, которые при Сталине сидели, оказались сталинистами, а ваш не сидевший батюшка, получавший Сталинские премии, – антисталинистом?
– Вы ещё очень молоды, Константин. Вы не знаете, что такое страх. Вы не знаете, что такое интриги в Академии наук, в наркомате вооружений, вы ничего не знаете о коварстве Берии. Когда создаются две конкурирующие, так сказать, лаборатории, на которые работает весь ГУЛАГ. И от того, чей продукт будет принят в Политбюро, зависит жизнь тысяч людей… Вы не знаете, что такое ожидать ареста, каждую ночь прислушиваться к звуку проезжающих машин…
– А вы знаете?..
– Нет, я родилась в страшном, не буду говорить каком послевоенном году… В Ялте, куда от греха подальше отец отправил мою маму. Конечно, я ничего этого не помню, но помнила мама, Евдокия Исаевна.
Костя вспомнил её огромный портрет в столовой.
Абсолютно беззаботная, полуобнажённая восточная красавица в шикарной барской обстановке, кажется, в той же столовой, где они только что сидели, и картина была датирована именно тридцать седьмым годом.
– Как же так? – спросил Костя.
– Мама в 37-м была совсем ещё девочкой. Она из бедной украинской семьи, сирота; и вдруг попала в Москву, на Николину гору, папа увидел её на пляже и обо всём забыл. Ведь он был женат. Жену вскоре арестовали, он был безутешен, не мог работать. А мама была с огоньком, романтической натурой, комсомолкой и, как миллионы советских людей, беззаветно во всё верила, ничего не знала о творящейся вокруг кровавой вакханалии. Отец её взял к себе в дом, оберегал, потом, когда она достигла совершеннолетия, женился на ней… Так вот, ночью в страшном сорок шестом году – ох, проговорилась всё-таки – к нашей даче подъехала машина, остановилась у ворот и не уезжала, мотор тарахтел. Трых-тых-тых, трых-тых-тых… – Мария Петровна, видимо, не в первый раз рассказывала эту историю, очень похоже у неё получилось ворчание мотора. – А отец с матушкой как раз в это время занимались моим, так сказать, проектированием, – тёща пустила в сторону Кости тонкую струйку дыма, – вы поняли, о чём я говорю?
Костя не понял, но кивнул.
– Мама вспоминала об этом с ужасом… Машина тарахтит, они замерли в постели. Садовник пошёл открывать… Казалось, что прошёл час, машина вдруг отъехала, потом пришёл ординарец и через дверь спальни доложил, что это – органы, они разыскивают дачу Михалкова.
Мама с папой страшно испугались за Сергея Владимировича и заранее оплакали его. Но ошиблись, выяснилось, что этот ночной кошмар – недоразумение; Михалкова срочно вызвали в Кремль, к тирану, наверное, чтобы смешить публику на очередной попойке Политбюро. Отец не простил Сталину этого своего страха. Своего бессилия. Он долго после того трагического недоразумения не мог прийти в себя. – Теперь Костя понял, о чём речь. – Это мне мама рассказывала, когда мне исполнилось шестнадцать лет.
А как унижали его родителей! У деда до революции была ткацкая фабрика. Никодим Лукич был старовером, но сочувствовал большевикам и даже давал им деньги на революцию. Тогда это было модно, неудобно было не давать. Но во время красного террора её отняли, фабрику. Заставили деда работать на ней же директором. Рабочие его очень любили, поэтому не расстреляли. Но в дом, в котором родился Пётр Никодимович, подселили семью большевиков. Это был содом, как рассказывал отец. Бывшим владельцам тоже пришлось вступить в партию, чтобы не отобрали те шесть комнат, что оставались от этого, как сейчас говорят, рейдерского захвата…