– Мудик в свой Джигитистан отправился, – ответила Люся, ставя на стол эмалированную кастрюлю с геркулесовой кашей. – Не хрена ему в барском доме делать. Тут люди интеллигентные, профессора, не многожёнцы какие-нибудь…
– Так он женат?
– И дети есть, четверо. И жён тоже, одна на родине, а ещё одна в Успенском… Гадский папа.
Первому половник тягучей, пахучей каши Люська налила Даниле Ивановичу.
– Овсянка, Данилваныч, очень пользительная для здоровья…
– Спасибо, Люсенька, ты очень любезна, – ответил Данила Иванович.
– А что ты так радуешься? Что это вы все такие довольные? – заподозрила что-то Мария Петровна. – Я ночей не сплю, думаю о доме, о вас, а вы веселитесь тут.
– Ну что поделаешь, если нам хорошо, мамочка? – спросила Зоя.
– В моём доме всем хорошо, кроме меня! Меня здесь никто не понимает, никто не любит, все думают только о себе! – Мария Петровна швырнула салфетку и вышла из-за стола.
На следующий день доктор слегка задержался и пришёл не со стороны Сетуньских проездов, а с противоположной – от улицы Довженко. Пришёл запыхавшись, и что удивительно, без пластикового пакета слабоалкогольной бурды, но со старым потёртым, хотя очень стильным докторским саквояжем, и очень извинялся: срочный вызов… «Вызов судьбы» – так и сказал. Садился, вставал, снимал очки, надевал, опять вставал, заглянул в коляску с младенцем, произнёс: «Н-да», потом неожиданно строго спросил Костю:
– Как ваша нога?
– Что нога? А-а, пустяки, нормально нога… Я вчера провинился перед вами, Борис Аркадьевич, прервал на самом интересном месте…
– Да, да, я помню, деловая встреча на самом интересном месте, – доктор всё не садился, – самом интересном… Утром просыпаюсь, стыдно так… Чужому человеку, то есть, извините, вы мне, конечно, не чужой, но тем более вываливать на другого, даже очень благородного человека свои пьяные россказни… Ведь вы же не будете потом смеяться надо мной?
– Нет, что вы, всё было замечательно интересно, особенно про Гольдентруппа, то есть Кондрата Эдуардовича Лупанова, и про Людмилу Руслановну, не говоря уже о других знаковых фигурах. Ведь мы с Лупановым хорошо знакомы, а он, можно сказать, мой друг и учитель, очень интересный, противоречивый человек…
– Друг, учитель? – удивился доктор. – Это очень опасно, он – не друг вам, совсем не друг, у него вообще нет и не может быть друзей, только партнёры, временные союзники; сдаст с потрохами, как только вы перестанете быть ему полезны, сейчас время такое… Ничему хорошему он вас не научит, вы поосторожней с ним, подипломатичней…
– Нет, нет, – упорствовал Костя, – замечательный человек, конечно, очень сложный, иногда безумно скаредный, иногда сказочно щедрый, вы его узнали только с одной стороны, а я работаю у него на радиостанции и о нём вам как-нибудь с удовольствием расскажу… Кстати, про Гольдентруппа, ведь Лупанов как-то намекал в стихах про «немецкий ручей в безбрежной Волге моих кровей», Гольдентрупп в переводе с немецкого на Золотаря похоже, а настоящее имя его не Кондрат, а Савва, Савелий Эдуардович он, но это не круто. А вот Кондрат Лупанов – энергия есть, что-то атакующее, ведь Кондрат с греческого – несущий копьё, почти как Шекспир, который в переводе – потрясающий копьём… И вы, возможно, в чём-то правы, я тут поспрашивал знающих людей, его отец действительно из немцев Поволжья, ещё дед обрусил свою фамилию после начала Первой мировой войны, тогда были очень сильны антигерманские настроения, впрочем, не в фамилии дело… Продолжайте, прошу, у меня сегодня уже никаких свиданий, то есть деловых встреч не планируется, простите меня за вчерашнее.
Абрамович грустно смотрел на собеседника, а Костя впервые обратил внимание на цвет глаз педиатра – совершенно голубой, необыкновенный, лучащийся. Возможно, и вечно подступающие слёзы тут виноваты, и солнце, и безоблачное синее небо.
– Да, да… А у меня сегодня была удивительная встреча, удивительная, вы себе представить не можете, какая встреча… Можно я как-нибудь потом про Гольдентруппа? Чёрт с ним, бог ему судьба…
Да, всё не случайно, ничего случайного не бывает… Я до сих пор не могу опомниться… Мне сегодня утром, только маму покормил, памперсы поменял, протёр старушку дряхлую свою, всё делал на автомате, сам весь ещё в разобранном состоянии, моюсь, бреюсь, и вдруг звонок… Впрочем, сейчас не надо об этом, могу сглазить, об этом потом… У меня к вам вопрос, – доктор сел, чтобы посмотреть Косте в глаза, прямо, бесстрашно, – только отвечайте, пожалуйста, честно. – Он опять встал. – На кого я похож?
– В смысле? – не понял Костя.
– Вот вы меня, сегодняшнего, предположим, впервые увидели, и кто я? Какое складывается впечатление о человеке? Ну возраст, социальное положение? Старик, пожилой человек, старый пердун, бомж или всё же… не совсем? – доктор стал ходить вокруг скамейки, «показывая себя». Остановился в ожидании честного ответа.