Тогда я впервые обомлел, когда Ольку эту Маврину в мокром купальнике увидел, просто ошалел, понимал, что нехорошо так обращать внимание, но обращал и обращал. Сколько лет за одной партой сидели, целую жизнь, можно сказать, и вот на тебе, такая картина. Я раньше только на лица и ноги внимание обращал, а тут – на всё… Наши целомудренные девочки, а тогда таких было большинство, как-то странно себя вели. С одной стороны, стеснялись, так как впервые перед своими одноклассниками предстали фактически голыми, не как на физкультуре в тренировочных костюмах… С другой – они получали какое-то своё секретное удовольствие от того, что ребята, с которыми они прожили в одном классе десять лет, смотрели на них наконец не как на одноклассниц, а женщин в них увидели, жён, матерей. И оценили – они свою силу над нами почувствовали… В общем, был необыкновенный, наполненный открытиями вечер, песни пели под гитару, битлов, Окуджаву, Высоцкого… На следующий день идти никто уже почти не может – мышцы, ноги, всё болит, ступать больно, а нам ещё километров тридцать пёхом переть до намеченной железнодорожной станции. Но деваться некуда, встали, и вперёд, тут и взаимовыручка пошла, рюкзаки у девчонок забирали, вещи перекладывали, книжки, которых некоторые сдуру много накупили. В общем, к вечеру героически дошли по лесным тропам до станции Хотьково…
Образ по дороге один встретился, в смысле образ эпохи. Церковь изумительной красоты и месторасположения, просто какое-то архитектурное чудо на холме. Как ни устали, но свернули к нему, хотя Олег Николаевич отговаривал. Олька первой побежала – отец её походами закалил: по Крыму, Кавказу – но и мы, мужички, сбросив рюкзаки, за ней потащились. Полуразрушенный храм, но очень красивый, со стороны величественно смотрелся, внутрь зашли, а там – ужас… Мы, конечно, все безбожники были, но всё равно расстроились, всё-таки произведение искусства, и в таком запустении… Ладно мусор, битый кирпич, кучки, извините, человеческого кала, засохшего, с соответствующим газетным пипифаксом, вместо икон на стенах похабные надписи, рисунки, а вот в центре – то, чего никто не ожидал… Ещё одно произведение искусства. Статуя, всадник, огромная фигура азиата какого-то воинственного на коне. Как будто пришпорил он коня и нагайкой угрожает колокольне. Олег Николаевич сказал, что скульптор Сасланбек – фамилию я не запомнил, но и имени достаточно, у которого мастерская и дача тут недалеко в Абрамцево – в этой церкви Салавата Юлаева ваял для Уфы. Гранитный памятник башкирскому сподвижнику Пугачёва стоит теперь там на крутом берегу реки Белой. Исключительно красиво венчает обрыв, а гипсовый вариант здесь, очень некрасиво – в православном храме мусульманин на коне. Образ? Образ. Чего, Костя?
– Образ богоборческого большевистского ига, разрушившего русскую деревню, да и собственно нацию, дорогой Борис Аркадьевич, – с чувством неоспоримой правоты ответил Костя.
– Садитесь, три… Это, Костя, символ крушения христианской цивилизации.
На следующий день – выпускной вечер. Я более-менее спортивный был, греко-римской борьбой немного занимался, и то встать утром не мог. Ноги гудят, все мышцы повсеместно. Еле до школы дошкандыбал, как и все. В общем, прощались со школой в изнеможении, на танцах, конечно, восстали несколько и на Красную площадь всё-таки пошли. Но из последних уже сил. А такие надежды возлагались на этот вечер многими, надо же было подвести черту, так сказать, школьным отношениям, любовям, нелюбовям. Обошлось. А в параллельном классе у родительского комитета не было такого мудрого дядьки, как майор Маврин, у них как раз всё и случилось: и драка, которую разнимала милиция, и как минимум две половухи, одна из которых кончилась законным браком, вскоре распавшимся, а другая – трагедией, девчонка чуть не умерла после левого аборта и бездетной на всю жизнь осталась… А у нас хватило сил только на то, чтобы, поддерживая друг друга, дойти до Красной площади, где нас в пионеры и комсомол принимали, рассвет там встретили, и всё… В общем, караульное отделение родительского комитета во главе с Олегом Николаевичем напрасно сопровождало нас в паре сотен метров. Зато воспоминания остались хорошие, без грязи. Сейчас не так, совсем одичали…
Но вернемся в Болгарию, самое главное, самое страшное, прекрасное в этом перестроечном эксперименте было то, что поощрили таким образом комсомольцев не одного института, а самых разных: медики, журналисты из МГУ, спортсмены из Лесгафта, физики из МИФИ, и даже несколько было студентов из театрального училища. А на месте нас ждали кроме болгар поляки с немцами и венгры с чехами…