– Борис Аркадьевич, дорогой мой, вы – орёл. Который, да, был в переделках, да, извините, несколько, откровенно говоря, так сказать, постреляный. Уверяю вас, я бы не стал беседовать с окончательно опустившимся человеком…
– Всё-таки не окончательно… Спасибо… И я чувствую, что не окончательно… А я выгляжу на свои годы?
– На свои, конечно, выглядите… Я, правда, не знаю, сколько вам лет. 62? 65?
– И это вы ещё сбавили, – горестно определил Борис Аркадьевич, – вы ведь добрый человек, а мне на самом деле пятьдесят три всего…
– Как? Не может быть! Извините, остановитесь, не надо так переживать, Борис Аркадьевич, ведь я не специалист, я совершенно не разбираюсь в возрастах, для меня что пятьдесят, что шестьдесят, для меня – сорок уже старик, в этом женщины лучше разбираются, и то только пожилые… Но я не сомневаюсь, ещё пара месяцев спортивного режима, и вас будет совсем не узнать. Уже большие шаги в этом направлении сделаны, при нашей первой встрече вы выглядели на семьдесят…
– Мама мне говорит сегодня: ты, сынок, совсем старик стал, но я – не старик, нет. Я чувствую себя таким же дураком, как в 17 лет. Таким же, даже большим…
– Да, и сегодня вы моложе, чем вчера. А вчера были куда моложе, чем неделю назад. На это все обратили внимание. Да все, все мамы, бабушки. Все так удивлены, обрадованы…
– Я вам не очень верю, – кивал головой Борис Аркадьевич, – извините, но спасибо. Вы добры ко мне… Вроде сегодня точно такой же день, что и вчера, но… Вчера здесь я был счастлив, хотя ничего счастливого вроде бы не произошло, а сегодня произошло. И я должен быть счастлив, но нет, такая тревога навалилась. Я – старик… Когда катишься себе вниз по наклонной, плывёшь по течению в сторону кладбища, когда всё предопределено, то, конечно, горько, но как-то спокойно… А если – назад, против течения? Так тревожно, ответственно – выплыву ли? Да, я пить стал меньше и не так, как раньше, – постепенно, постепенно дозу снижаю, а сегодня вообще не буду, так я решил… Как я мучился в больнице с непривычки, не спал. Кошмары изводили, враги-предатели приходили на очную ставку ко мне по ночам и допрашивали, требовали признательных показаний… Но выяснилось, что не так уж всё запущено, «могучий организм Ильича» справился, как говорится… Я слишком самоед, рано махнул на себя рукой, думал: всё, можно на мне крест ставить, а оказывается, ничего, что-то ещё впереди, не всё потеряно, правда? – он был на самом деле чем-то очень взволнован.
– Конечно, конечно, – искренно поддакивал Костя.
– Правда. Это правда. Вечером вчера позвонила Лера, дочь, как будто почувствовала что-то, и мы хорошо с ней поговорили, я был более-менее в форме, хорошо, достойно побеседовали, она и с мамой моей поговорила, заедет на днях. Надо до её приезда генеральную уборку сделать… А утром – звонок, коллега Марина Георгиевна из поликлиники, она меня иногда приглашает на сложные случаи, частным, так сказать, образом, попросила проконсультировать на её участке, адрес записал… Сложный, она говорила, случай, тут недалеко, на Пудовкина. Сложный случай, – педиатр спорил сам с собой, – да не было там ничего особенно сложного, слава Богу, но случай сложный, другой случай, дайте сигарету! – потребовал вдруг педиатр.
– Что с вами, Борис Аркадьевич? Вы же не курите.
– Да, да, со мной многое, всё со мной. Что-то в этих майских днях особое, и в местах этих волшебное что-то есть… Как я вам благодарен. Вы своего сына крестили?
– Нет ещё.
– Когда будете крестить, позовите, – он оглянулся по сторонам, приблизил своё лицо к Костиному, и Костя тотчас отметил, что педиатр не только бриться стал аккуратно, но и одеколоном пользоваться, и сказал, понизив голос: – Он есть.
– Кто?
Педиатр не ответил, повернул голову к храму на холме.
– Если возможны такие совпадения, то значит… – продолжил он таинственно.
Костя неуверенно кивнул.
– Кто? Бог?
– Да Бог само собой… Смысл в жизни есть. Есть смысл.
– Только вы так не волнуйтесь, Борис Аркадьевич!
Я вас умоляю…
– Как же мне не волноваться, когда такие перевороты в жизни происходят, но вы правы, сейчас мне нельзя. Не буду… Я не буду волноваться, я продолжу. Надо говорить, надо всё проговаривать. Молчание – гибель, когда говоришь, всё и случается.