Из нашего меда поощрили меня, молодого преподавателя, перспективного специалиста. И мою будущую жену Валю, аспирантку. Ехали поездом двое суток. Целый вагон разношёрстных комсомолистов. Но тогда всё было очень строго, командир отряда, как раз тот сибиряк, секретарь комсомольской организации академгородка, комиссарша, его жена, следили за дисциплиной, так что парни с девушками ехали в разных купе. Пьянки ввиду сухого закона никакой в поезде не было, и разврата тоже. Все тогда по инерции ещё очень боялись. Боялись согрешить против советской власти. Вылететь из комсомола, из института, что могло ужасно сказаться на будущей карьере.
– Но вы же не карьерист, Борис Аркадьевич!
– Я – не карьерист? – педиатр неожиданно расхохотался. – Я был карьеристом, причём самой высокой и лучшей марки, я – классический карьерист, я для дела на всё был готов. Но для дела, а не для денег… Когда у меня на короткое время через несколько лет образовалось много денег, я испугался, я не знал, что с ними делать, ночами не спал, вставал, боялся, как бы их не украли, не угнали бы «вольву» мою, дачу не сожгли бы, для меня это была каторга с непривычки. Постоянный стресс, те, кто живут ради денег, с моей точки зрения, тяжело больные люди. И вредные, так как эта болезнь очень заразная. Счастье у меня только то, что мне нужно, что я не выделяюсь среди других людей, мне ни перед кем не стыдно, я не разъезжаю с мигалкой и личным шофёром, ведь наша интеллигенция была девушка бедная, потому что честная. А сейчас её нет, потому что она слишком бедная стала, нищая, бл…довать вынуждена, извините за грубое слово. В наказание – прошляпила страну, за что боролась, на то и напоролась…
Я был классическим карьеристом, я честно работал, я пользу людям приносил. Меня уважали, потому что я людей спасал. Детей. Я методику разработал. В партию вступил, потому что согласен был с моральным кодексом строителя коммунизма, который на основе Христовых заветов создан. Я не за колбасу работал, не за привилегии, ко мне всё само собой приходило. И квартира. И загранпоездки, и всё… Я не говорю про ужас 90-х, когда против своей воли, толком не понимая, что к чему, я вдруг стал крёзом. Но это продолжалось недолго. Меня попользовали и выбросили за сопротивление демократическим реформам и курсу на сплошную приватизацию, хорошо, что не убили… Всплыла другая человеческая формация, для которых главное не дело, а деньги, главная страна не Россия, а любая другая… Сколько я вам про этих комсомольцев рассказал и ещё расскажу, про Гольдентруппов ваших, которые талант свой, божий дар на яичницу Фаберже променяли, извините за прямоту… И не под страхом смерти же в землю закопали, как я, а – с целью наживы… Впрочем, теперь гений и злодейство не только вполне совместны, пошли ещё дальше: не злодей гением быть не может…
– Я с вами не согласен, – вдруг посчитал нужным наконец заявить свою принципиальную политическую позицию Костя и демонстративно отошёл к коляске, как будто чтобы проведать сына. Решил прокачать педиатра для дискуссии. Радиодискуссии. – Не согласен, вы абсолютно не конструктивны, контрпродуктивны.
– Да чего вы боитесь, мы же не на радио, нас же никто сейчас не слушает, – удивился Абрамович.
– Я ничего не боюсь, просто я так считаю, – ответил Костя, крайне удивившись в свою очередь, что педиатр сказал про радио – он слушает Костю? Нет, он бы сказал, и у них дома только радиоточка, где ФМ-диа-пазона нет. – У вас логика человека… человека своего времени, у которого нет ни автомобиля, ни интернета, ни бизнеса своего, логика потомственного бюджетника, подчинённого…
– Отлично помню себя начальником. На персональном автомобиле. Помню, как я стал презирать пешеходов, которые, идиоты, всё лезут под колёса, а также собственных работников, которые только и делают, что льстят, отлынивают, интригуют, подсиживают друг друга. Но в какой-то момент я себе сказал: стоп, Абрамович, не уподобляйся! Так что не надо на меня наговаривать. Я попал в другой социальный слой, но, попав в него, героически оставался человеком, понимал, что надо отделять зёрна от плевел, талантливых поощрять, лодырей наказывать, а бездарных и интриганов выгонять… Впрочем, это длилось недолго – то, что я оставался человеком, меня и погубило. Человек сейчас у нас никому не нужен. Создано государство, которому не нужен свой народ… Я это уже говорил, умоляю, не спорьте со мной, а то я в магазин пойду, не соблазняйте, не доводите…
– Хорошо, не буду, но всё-таки ведь это чёрт знает что! Назад, к Сталину? – сорвался Костя, злясь и чувствуя, что педиатр его в полемике побеждает. – Какое творчество возможно в атмосфере страха? Когда волкодавы, овчарки, бараны и кнуты погонщиков?..
– Напротив, страх стимулирует творчество! Страх суда Господня, мнения людского, государева гнева.