Она была актрисой, то есть она жила и работала не только для родных, близких, знакомых – а для всех, чтобы все её любили, а значит – и я. Насчёт первого взгляда. В первый раз она на меня посмотрела не знаю как, но когда я его поймал, взгляд этот, она с небольшим опозданием быстро перевела его в другую сторону, но я успел поймать в её взгляде удивление. Удивил я её чем-то. Не знаю чем, может быть, тем, что смотрел на неё с восхищением и без стеснения, а на её жениха этого я никак не смотрел, он с первой минуты был для меня как пустое место. Почему-то я его с самого начала невзлюбил, извините. А она вот смотрела с удивлением, и как-то ободряюще, как будто извиняясь за что-то. Скрытно так, по секрету от всех – ободряюще. Ну я и пошёл-пошёл, то есть до такой степени голову потерял, что захотел изо всех сил, чтобы и она, понимаете ли, ко мне – тоже пошла-пошла… При живой-то Вале, при живом-то её женихе. Я поначалу и не замечал, что со мной что-то происходит, только по тому, как Валя себя со мной вести стала, понял, что я что-то не то делаю. Я совсем не то делал, куда-то не туда пошёл, я летал…
Её звали Ирина, имя, обозначающее мир и покой.
Ни мира, ни покоя. Её дружок, который уже тогда был известным, а не просто подающим надежды молодым артистом, был очень странным. Он любил более всех на свете, конечно, самого себя и любил, чтобы его любили. Все! Чтобы мир вращался вокруг него, чтобы все взрослые, дети, мужчины и женщины его обожали.
Его звали Андрей, значит – мужчина, мужественный. А друзья называли его Ардом. А её – Ариной, Арой. Странные у них были отношения. Она присаживалась к нему на правое колено и сразу становилась похожей на виолончель, и он на ней как будто играл. Целовал, обнимал, поглаживал, пощипывал, но я – а влюблённые это за версту чуют – чувствовал, что не было между ними настоящей страсти, не говоря уже о любви. Они могли целоваться у всех на глазах, но, по-моему, ещё раз прошу прощения, секса между ними полнокровного не было. И быть не могло – так я чувствовал. А они считались официально женихом и невестой, да, да, даже день свадьбы был назначен, все это знали, сразу после возвращения из Болгарии они должны были пожениться. Но я видел, что они скучали друг с другом.
Он всё время что-то изображал, кого-то показывал.
То чопорного англичанина, то древнего шамкающего старика, то красотку-кокетку, то ребёнка, только-только научившегося говорить, то Горбачёва очень похоже, то Ельцина, то тенора-душку (и пел настоящим тенором), то в черепаху преображался… И всегда у него получалось смешно и похоже, а вот когда никого не изображал, он был скучным, каким-то пустым, недобрым, отталкивающим.
А ведь началась вторая часть нашего путешествия в Болгарию, когда все бригады отряда на берегу моря воссоединились для отдыха… Отдых был поначалу обычным приморским, но постепенно он превратился в оргию, тут можно было себе позволить то, чего нельзя на родине, где вино по талонам. Свобода. Мне стыдно об этом вспоминать. Только что работали как каторжные… Все, кроме Арда… То есть начинал-то он резво, больше всех накладывал себе в тачку, демонстрировал силу, мужественность, был передовиком, его фотографировали на доску почёта, и он смотрелся бравым стахановцем. В пример ставили, потом он вдруг заболевал непонятно чем и как будто умирал, то есть придуривался – я это вам ответственно, как врач, говорю – валялся в палатке, стонал, умирал и листал глянцевые журналы, которых в Союзе не было, а в Болгарии уже было много. Мужики наши начали относиться к нему с некоторым презрением, но он вдруг выздоравливал и опять рекорды бил, потом опять артистично симулировал.
Ещё он здорово играл в футбол, финтил, водился, но чуть его кто-то заденет, подножку нечаянно поставит, он падал и очень картинно страдал, типа: умираю от боли, но ничего, ничего, играть-то смогу, но всё же как же так, почему, если хорошо играешь, тебя обязательно какой-нибудь костолом сносит? А я в защите стоял и через себя его принципиально не пропускал, извините, да, сносил, тогда мы в первый раз с ним и схлестнулись, и я понял, что он – не мужик. В том смысле, что долго по-мужски себя вести не может. Устаёт, начинает хохмить и ёрничать. Впрочем не нам его судить – прирождённый актёр, артист милостью божьей, главные роли, три фильма уже, все их видели, даже болгарские девчонки его узнавали, автографа просили… Но вот белый берег Чёрного моря… Ерунду какую-то говорю… – педиатр встал, как будто разозлившись на самого себя —…не то, не то, всё не то говорю… – крякнул недовольно, сел и продолжил шёпотом, глядя перед собой.