– И его не предупреждал, что у меня руки очень сильные, я ими его взял, поднял, развернул и положил его лицом на землю, вжал в неё, ну какая там земля, там песок кругом. Потом я услышал крик: «Андрей!», это она крикнула. Она крикнула не «Борис», а «Андрей», ну я его и отпустил, и он посмотрел на меня уже совсем по-другому. Мне даже жалко его стало. Лицо в слезах и песке, да ещё смятый фильтр от сигаретного бычка к щеке прилип. Кстати, впоследствии он в кино потрясающе достоверно играл унижение. Это надо уметь так искренно сыграть унижение и сладостное предвкушение мести… Когда красивый гордый человек растерян, растоптан, уничтожен, но… не сдался, будет мстить. Страшно. Но пока я ему сказал: «Полежи немного», – и пошёл к ней, и тут она завизжала: «Уходи, не смей, не трогай его, это мой жених!» Другой человек, зомби какой-то, она визжала не своим голосом. Мерзким, бабьим. Это вам не «Море уходит спать, море уходит вспять, любовная лодка разбилась о быт, и не к чему перечень взаимных болей бед и обид…»
Вечером мы дрались с этим Ардиком. Точнее меня били. Это был международный конфликт, потому что немцы за него вступились, он хорошо говорил по-немецки, кроме того, братья-демократы его тоже знали и любили по кино. А за меня почему-то вступились поляки, у них тоже фамилия Абрамович не зазорная, к тому же с давних пор немцев они недолюбливают, а русских ещё больше, а Ардик с виду был очень русским, за немцев вступились венгры, за поляков болгары, которые поначалу бросились нас разнимать, но… попытки разнимания кончились ожесточённым международным мордобоем. Вырвались наружу истинные, подспудные отношения между этносами. Что характерно, наши с удовольствием приняли участие в драке, причём непонятно на чьей стороне… А повод был простой. Это же было в последний день, я дал слабину и напился, в первый раз в жизни. И привязался к Ардику, меня оскорбило то, что он обнимал Ару. У меня это в голове тогда ещё не помещалось. Но когда этот самовлюблённый кретин между делом стал похлопывать её по попе, по-хозяйски так мять её у всех на глазах – и он видел, что я это вижу, – то на меня нашло. Я пошёл его убивать…
Если бы дело дошло до болгарской милиции, то худо было бы зачинщику, то есть мне. Драка остановилась, когда в неё вмешалась она, Ира, Ара. Не на моей стороне, конечно, она подошла ко мне и подарила пощёчину, которая тоже до сих пор горит на моей правой щеке, она была левша. Она сказала то, что меня остановило, остановило именно своей категорической неуместностью, дурацкостью: «Стыдно, Абрамович, вы же комсомолец! Вы всё испортите!» Что я испорчу? Что, можно было ещё что-то испортить?
При чём здесь «комсомолец»? Как плохо сыграно.
Как пошло всё закончилось.
Закончилось?
Нет. Потом было внутреннее расследование, беседа с Алёшей, Алексеем Ивановичем и его женой Верой, очень хорошим человеком, подозреваю, что в моей судьбе она сыграла положительную роль, то есть всё то хорошее, что делал для меня её супруг, исходило от неё. На обратной дороге я был под домашним арестом, меня не выпускали из штабного купе, в котором ехал наш комиссариат. Я дал признательные показания, то есть всё рассказал Вере, наверное, гораздо красочнее, чем вам, потому что она плакала.
– Борис Аркадьевич, не гневите Бога… – сказал Костя, в глазах которого тоже что-то влажное блеснуло.
– Во-первых, она меня удивила тем, что знала о нашем романе. И для этого, оказывается, не обязательно было быть бдительным комиссаром. «Вы светились, оба, хоть и держались на людях друг от друга подальше, но было понятно, что тут дело нечисто, то есть, напротив, прекрасно и чисто. Мы как-то с сыном проплывали мимо вас, и мой шестилетний Антончик и говорит, знаете, как дети иногда попадают в точку: “Дядя и тётя влюблённые”».
Вера мне объяснила причину такого поведения Ары.
Я сломал бы при таких своих необоримых чувствах её карьеру. А для артистов карьера – всё. Если бы она ушла ко мне, то это был бы скандал чуть ли не на уровне Госкино и ЦК ВЛКСМ, ведь они были выдвинуты на премию Ленинского комсомола. И день свадьбы был назначен. Она говорила, что и в Голливуде подобного непослушания начинающим артистам не прощают, тут не в комсомоле дело, а в реальной профессиональной ситуации, как сейчас говорят, в пиаре. А как бы я поступил, если бы на кону была бы моя карьера, согласился бы я, если бы мне предложили бросить институт и стать районным педиатром где-нибудь в Крыжополе, зато с любимой женщиной, ведущей актрисой местного драмкружка? Я не понимал, ну почему бы ей не стать женой кандидата наук?.. Вера объясняла: