– Только вам, Костя. Ведь я живу фактически на две семьи. – Борис Аркадьевич понизил голос. – Даже на три. Не только Валя с Лерой, которых я не бросаю, но и Рената объявилась – муж у неё помер. На три… И всех я их люблю, – шёпотом продолжал педиатр, – я всем им должен, обязан. Я со всеми из них должен быть. Я за них отвечаю. Это, честно говоря, круче, чем революцию делать. Вы не представляете, как актрисы капризны бывают. У них всегда творческий токсикоз, они всегда беременны, даже когда нет ролей…
Как хорошо было два года назад, когда я никому и ничего не был должен…
Костя, нас преследует советский инфантилизм, мы думаем, что кто-то, коллектив, советская власть, партия и правительство, добрый генсек за нас заступится, мы всё хотим жить по главному принципу советской интеллигенции: «Я счастливый человек, потому что занимаюсь любимым делом, а мне за это ещё и деньги платят». Сейчас так не получается, сейчас за «счастливого человека» надо вести бой.
– Борис Аркадьевич, родной, мне тридцать два года, Эварист Галуа, Лермонтов, Есенин уже умерли, скоро Пушкина с Маяковским убьют, а я – никто, нигде. Науку придушили. Благодаря Кондрату Эдуардовичу я нашёл эту золотую радиожилу и стал, как он говорил, мегазвездой. Звездой на самом отвязном и честном радио России. А теперь от меня все отшатываются, как будто я в самом деле маньяк. Не потому что Лупанов мне мстит, а потому что репутация радиоканала «МанияК» уж очень стрёмная, потому что там работали люди, которые могли вдруг ляпнуть правду, и это была и есть заслуга Лупанова…
– Ну вот, видите, не всё так однозначно. А почему такое странное название для радиостанции? «Маньяк»? Ведь есть же «Маяк»…
– Нужен был ребрендинг радиоканала, мы стали искать название, хлёсткое, запоминающееся, эпатажное, долго думали, перебрали множество вариантов, и я сказал, прости Господи, подольстившись, впрочем, я тогда и на самом деле так думал: «У вас, Кондрат Эдуардович, мания, вы во всём хотите дойти до самой сути…» Он завизжал и стал стучать себя кулаками по грудной клетке, как бабуин, наконец дотрахавший весь свой прайд: «Всё, название есть. «МанияК». И слоган: «Мания Кондрата – маниакально в суть»… Вообще как ведущий он и вправду бывает замечательным, парадоксальным, остроумным, я такого другого не знаю, голос только противный и совести нет, но потому, наверное, его и слушают – у всех-то одинаковые бархатные баритоны и потуги на учительство… И в телевизор он стал вмещаться, вы не представляете, как он мечтает похудеть и добился потрясающих результатов… Вы правы, я, возможно, перегнул палку… Но сейчас я никто и звать меня никак.
Дождик превратился в мелкую водяную сыпь, потом прекратился вовсе. Сын педиатра стабильно сопел, а Витька подал голос, да так мощно, что Косте пришлось его взять на руки.
– Костя, вы как ребёнок, вы не представляете, как в своё время травили Достоевского, Гончарова и Лескова, но они продолжали тупо писать свои гениальные произведения… На радио свет клином не сошёлся, системным администратором я вас хоть сейчас устрою, будете получать больше, чем на радио, – белорусы своих не бросают, потом… Времена теперь переменчивые, такое может начаться – мама, не горюй, вы обязательно кому-нибудь пригодитесь, а если повезёт, то и родине. Но надо быть к этому готовым… И с женщинами своими разберётесь. Они сами вас найдут и разберутся с вами. Но это тогда, когда вы станете мужчиной. Прав был Бэзэ: замечательная, но инфантильная нация, без кнута не может. Продолжу вражескую мысль: но каждый кнут должен в себе носить и хлестать себя за каждый шаг вправо или влево от выбранного пути, кнут – совесть. А когда его нет, тогда ждите ударов снаружи…
Я вас провожу до дома, чтобы у вас не было неприятностей с Зоей Даниловной, вашей супругой, святым человеком, великолепной матерью. Она, предполагаю, запаха перегара не переносит…
Они действительно докатились вместе до Зоиного подъезда, по старой памяти педиатр набрал в домофоне номер их квартиры и услышал её усталый раздражённый голос.
– Ну что, ключи, что ли, опять забыл, алкоголик?
– Зоя Даниловна, здравствуйте, это – Абрамович. Мы тут случайно встретились с Константином Викторовичем, он стоит рядом, это долгожданная встреча для меня – огромная радость. И мы немного это дело отметили, уж извините, – он подмигнул Косте, вынул из его коляски недопитую бутылку джин-тоника, быстро открыл, перевернул, и остатки пахучей жидкости полились в урну, – и вам, и ему я по гроб жизни обязан, и мальчик у вас отличный…
– Борис Аркадьевич, родной, поднимайтесь скорее к нам, я открываю, – это было сказано совершенно другим тоном.
– Нет, я, к сожалению, сейчас никак не смогу, Костя вам объяснит, почему. Всего вам самого доброго!
– Ну я побежал, Костенька…
Костя переложил сына в коляску.
– Всего доброго, до новых встреч, Борис Аркадьевич.
– Всё только начинается, как шутил Саша Любимов.
А я не шучу, – бодро завершил встречу педиатр.
И покатил свою коляску в сторону реки, на другом берегу которой стоял дом с барельефом Тарковского.