— У меня сложилось впечатление, что вы наслаждались каждой минутой, проведенной в их обществе, являясь самым младшим и единственным мальчиком среди них.
— Наслаждался? Дорогая, бывали такие времена, когда жизнь со всеми этими женщинами была ничем иным как настоящим адом, черт побери. Извините за выражение. Когда я был маленьким, мои кузины любили одевать меня в девичью одежду, как куклу. Но этого им было недостаточно, и они заставляли меня сидеть и пить чай на их чертовых вечеринках, да еще играть в куклы! Я уже было обрадовался, что всему этому пришел конец, когда они повыходили замуж и покинули родительский дом. Но не тут-то было! Вскоре к нам приехала жить Хлоя и разбила вдребезги мои радостные мечты о свободной жизни. Девочка просто-напросто стала моей тенью. Я никуда не мог пойти без того, чтобы она не тащилась вслед за мной, постоянно путаясь под ногами и говоря всякие дурацкие вещи, которые обычно вгоняли меня в краску от смущения.
— Я так и думала, — сказала Люсинда. — И вам просто безумно нравилось все это.
Озорные огоньки засветились в его глазах, а рот растянулся в знакомую ухмылку.
— Может быть, но только чуть-чуть.
«Помимо всего прочего, — подумал Прескотт, — жизнь с тетей, кузинами и Хлоей научила меня ценить женщин».
Вообще-то, он больше, чем просто ценил их. Он настолько уважал их и восхищался ими, что был бы постоянно страстно влюблен в каждую встречную на своем пути, если… — если бы не одергивал себя.
— Нам следует возвратиться к работе, — сказал он.
— Да, вы правы. Стригали, вероятно, уже давно закончили свой обед.
Когда они уже собрались было спускаться с холма, Прескотт остановил ее.
— Спасибо за то, что вы привели меня сюда и рассказали о переработке шерсти и обо всем остальном.
— Это было мне в удовольствие.
— Может быть, мы сможем сделать это опять?
— Что, поговорить о шерсти?
— Нет, прийти сюда и просто побеседовать. Убежать подальше от замка, только вдвоем, и сидеть часами, глядя друг другу в глаза и делясь друг с другом своими воспоминаниями о прошлом и заветными мечтами. А может быть, даже взять с собой корзинку для пикника?
— Пикник?! О, это было бы просто замечательно. Может быть, после того, как стрижка овец будет позади?
— Это когда, через неделю?
— О, даже меньше того. Стригали быстро справятся со своей работой.
— Тогда заметано.
Но спускаясь с холма вслед за Люсиндой, Прескотт думал о том, сможет ли он ждать так долго момента, когда будет опять с ней наедине.
«Черт, я должен дождаться, буду ждать всю свою жизнь, если это потребуется!» — воскликнул Прескотт про себя, боясь испугать Люсинду своей торопливостью.
Люсинда не спеша спускалась по лестнице к завтраку, напевая себе под нос веселую незатейливую мелодию. Она слышала, как Прескотт пел эту песню вчера утром, когда она проходила мимо его комнаты — что-то про желтую розу в Техасе. Хотя она находила слова песни лишенными всякого смысла, мелодия была живая и легко запоминающаяся на слух, и она хорошо подходила под ее прекрасное настроение этим утром.
Как странно, что было так чудесно на душе — ведь не прошло и трех недель с тех пор, как она потеряла свой дом и сад.
Но Люсинда действительно чувствовала себя просто превосходно и была готова любить эту жизнь, хотя и терпела в ней много несправедливости и жестокости. Да и как можно было ее не любить?
Сезон стрижки овец закончился уже несколько дней назад, и, к всеобщей радости, шерсти настригли гораздо больше, чем в прошлом году.
Теперь, когда у Прескотта не осталось больше никаких важных дел на ближайшие дни, он хотел выехать с Люсиндой на пикник, как они и собирались.
Она уже сошла с последней ступеньки лестницы, когда увидела камердинера Прескотта, собирающегося подниматься наверх.
— Доброе утро, мистер Харгривс, — сказала она с сияющей улыбкой.
— Мисс Люсинда.
С бесстрастным выражением лица слуга слегка наклонил голову в знак почтения и поспешил мимо нее вверх по лестнице.
«Какой-то очень угрюмый человек, — думала она, направляясь через холл к кухням. — И к тому же довольно странный». Он всегда был вежлив, когда она встречалась с ним в коридорах замка, но ему, казалось, всегда не хватало времени на то, чтобы сказать больше двух слов приветствия. «Доброе утро» или «добрый вечер» — до сих пор их разговоры не заходили дальше этого.
Являясь камердинером графа, Харгривс, безусловно, занимал среди слуг более высокое положение, но если все остальные держались вместе, то о нем этого никак нельзя было сказать. Он, казалось, намеренно сторонился всех людей в замке. Хотя его обязанности были, без сомнения, ничуть не обременительнее чем у других, он никогда ни с кем не разговаривал, как будто у него не было даже свободной минуты.
Уже не однажды Прескотт говорил ей, что очень редко прибегает к услугам Харгривса, предпочитая в основном все делать сам. И ей приходилось только удивляться, почему камердинер всегда казался таким занятым, и куда он вечно спешил, если у него было так мало дел.
