— Вы не можете положить его в кровать. Во всяком случае не в его кровать. В ней до сих пор еще спят дети.
— А, да, дети. Мы об этом забыли.
— Они не должны видеть его в таком состоянии. Они испугаются, а мы не должны больше беспокоить этих бедных маленьких созданий. На их долю и так выпало много бед. Вы ведь знаете, их мать умерла вчера.
— Мне об этом сказали, мисс. Но если не в кровать его светлости, тогда в чью?
— О Господи. Тогда, я думаю, в мою.
— В вашу, мисс?!
— Да. Я уверена, что он поместится в ней. Я не имею ни малейшего представления, в каком состоянии находятся другие спальни — уже много лет никто в них не нуждался. А ведь мы не можем положить его светлость просто в любую комнату.
— Нет, мисс, — сказал Харгривс, хотя ему лично казалось, что стог сена в конюшне был самым подходящим местом для этого пьяного графа. По крайней мере, американец чувствовал бы себя в нем прямо как дома.
— Давайте, несите его в мою комнату. Я только быстренько взгляну на детей, чтобы убедиться, что они все еще спят, а потом приду и соберу свои вещи.
— Да, мисс.
В то время, как Люсинда ходила к детям, Харгривс втащил свою тяжелую ношу в комнату.
За долгие годы службы в роли камердинера джентльменов высшего общества ему приходилось выполнять разные приказания, даже те, которые казались весьма сомнительными. Но это был один из самых щепетильных и сомнительных приказов, которые он когда-либо получал. Молодая леди более низкого происхождения предоставляет свою собственную кровать пьяному лорду? В то время, как в одних кругах это может считаться милосердием, в других подобный акт будет рассматриваться как страшное нарушение правил приличия. Но с другой стороны вся жизнь в этом замке текла вне законов дворянского этикета.
Прескотт, все еще бубня под нос бессвязный монолог об истории своей жизни, не возражал, когда Харгривс положил его на нерасстеленную кровать Люсинды и начал стягивать одежду. Первыми, конечно же, были сняты сапоги, причем это было сделано с большой осторожностью из-за засохших лепешек грязи и навоза на каблуках.
— Я не любил ее, — сказал Прескотт. Он широко распластал руки на матрасе, позволяя Харгривсу делать свое дело. — Некоторое время я думал, что был влюблен, но в действительности не любил ее никогда. Мне просто нужна была жена, а она оказалась под рукой. Хлоя очень добрая и хорошая, но женись я на ней, жизнь для нас обоих была бы просто жалкой и ничтожной… Ей гораздо лучше живется с Пайном…
«Мы не сомневаемся, что это именно так. Любой женщине на земле гораздо лучше жилось бы с любым другим мужчиной, а не с этой неотесанной деревенщиной», — думал про себя Харгривс.
— А теперь давайте-ка снимем эти штаны.
Прескотт приподнял голову и осмотрел свое тело тем временем, как камердинер расстегивал ширинку его бриджей.
— Знаете ли, он мой брат-близнец.
— Этот Пайн, о котором вы говорите, милорд?
— Да, мы с ним похожи, как две капли воды, — он продолжал смотреть на Харгривса, нахмурив брови. — Знаешь что? Ты немного даже похож на него. Черт! Это ты, Пайн?
— Нет, милорд. Это мы, Харгривс, камердинер Вашей светлости, в будущем, пожалуйста, будьте так добры помнить это. Мы не Эд. Мы Харгривс!
— Да, я знаю, — голова Прескотта опять упала на кровать, когда ужасное головокружение охватило его. — Я клянусь, Эд, этот червяк все-таки достал меня. Я думал, что он лежал мертвый на дне бутылки с мескалем, но это было не так — он был жив. Он и до сих пор жив. Я и сейчас чувствую, как это чертово создание ползает у меня в животе.
Выражение лица Харгривса оставалось по-прежнему беспристрастным, но отвечать больше он не стал.
Он знал, что этот грубый, неотесанный американец никогда не освоит норм достойного поведения, необходимых для принадлежащего к высокородной знати. Он, возможно, и был рожден в благородной семье, но в нем самом не было ни грамма величия. Такому понадобится сотня лет, а может, и того больше, чтобы стать настоящим джентльменом.
«Но, — вспомнил он, — если удача улыбнется мне, этот деревенщина уедет отсюда в течение года».
Выполнив свое самое отвратительное за все время службы задание, Харгривс накрыл молодого графа сверху одеялом и вышел из комнаты.
Не зная, что его камердинер уже ушел, Прескотт продолжал бубнить сам себе о тех опасностях, которые грозят ему из-за этого проклятого червяка:
— Если так будет продолжаться дальше, я ослепну и сойду с ума прежде, чем мне исполнится сорок. Боже, почему здесь так жарко? — он взбрыкнул ногой, стараясь скинуть с себя одеяло, но ему удалось вынуть из-под него только одну длинную волосатую ногу. — Кто-нибудь, погасите огонь или откройте окно. Не то я скоро просто растаю…
Он забылся в беспокойном сне, желая, чтобы опять явилась к нему героиня его снов и успокоила боль, как это случалось раньше. Но даже своим затуманеным сознанием он понимал, что больше этого не произойдет, потому что она воплотилась в реальную женщину. И этой женщине так же хорошо, как и ему, знакомы боль, душевные терзания и одиночество.
