Оба встали, причём кузнец подвывал от счастья.
– А вы что, и господа бога Ярилу чтёте? – спросил Лавр.
– Да, да.
– И память предков почитаете, Древа и Камни?
– Да, господин.
– А православный священник у вас тут есть?
– Да, господин.
– Как же вы управляетесь разом с Исусом и Ярилой?
– А наш ерарх, господин, сам предков чтёт. Только когда приезжают из Луческа, по книге читает.
Это Лавра не очень удивило. Витовта, который был трижды крещён: сначала в католики под именем Виганд, затем в православные как Александра, и третий раз опять в католики – все, даже князь Василий, звали языческим именем. А мать его, прабабка Василия, вообще была языческой жрицей.
Однако пеберечься не мешало.
– О том, что вы тут слышали – забыть, – приказал Лавр. – Никому ни слова. А теперь, кузнец, пусть твой йотвинг раздует горн. Ты отдай мне свой фартук и молот. Держать пищаль будет этот парень, поправлять молоточком – ты, а молотом закреплю я сам. Ибо чёрт тебя знает, с какой силой ты ударишь.
Для кузнеца это был ещё один шок: господин ковать умеет!
Лавр жил в
Услышав его причитания, прибежала хозяйка, но, узрев в своём дворе голого парня, с визгом скрылась за углом. На улице началась суматоха; сначала туда-сюда сновали бабы, потом подтянулись мужики. Лавр, обмотавшись дерюгой, сдёрнутой с забора, держал себя грозно и произносил непонятные им слова. Чтобы успокоить его, деревенские нанесли во двор всякой одежды, а хозяин, пока Лавр выбирал, что надеть, устроил небольшое застолье. Когда пришёл староста, они уже поладили.
Теперь ему надо было легализоваться. К счастью, времена – по сравнению с более поздним периодом отечественной истории, оказались буколическими. Не доросла ещё Москва до контроля народонаселения. Ограничения передвижения касались только приписанных. Центральное управление было в руках единичных приказных; удельные же князья были вообще неподвластны Великому князю. В каждой деревне все вопросы, кроме уголовных дел, решал выборный губной староста, подотчётный одному только общему собранию колхоз… то есть, сельскому вечу.
Проще всего было бы пришельцу из будущего остаться там, куда попал. Но Лавр «простой» жизни уже наелся, и ему, как той старухе из сказки Пушкина, которая не желала быть крестьянкой, хотелось чего-то бо́льшего. В «столбовые дворяне»[59] он не метил, потому что их делом была война. А зачем ему воевать. Лучше было бы устроиться мастером по какому-либо ремеслу при знатном господине, а уж попасть к иноземному купцу – например, персидскому – вообще предел мечтаний.
Он решил прикинуться беженцем из Литвы. Граница с этим русским государством проходила всего в сотне вёрст от Москвы. Лишь недавно москвичи вернули себе Алексин, Калугу и Медынь. Людие бежало оттуда, не желая терпеть польского окатоличивания и жестоких поборов. Причём князья шли прямиком в Кремль, крестьяне растекались по всей земле, а для ремесленников сама собой возникла к западу от Кремля своеобразная «биржа труда»: длинная деревня, разместившаяся вдоль Шивцева вражка, Арбат.[60] Там искали себе специалистов великокняжеские приказные, удельные князья и богатые иностранцы.
Вот Лавр и отправился на Арбат. Оттуда его забрал купчина, но не персидский, что жаль. Лавр ковал ему ножи и сабли на продажу, и за высокий рост, худобу и твёрдость характера получил прозвище Гло́ба.[61] Два года спустя его сманил оружейный приказной Великого князя, боярин Рогожа. И вот – спустя несколько лет, он вместе со своим боярином в свите Великого князя Василия, и они уже приближаются к резиденции Великого князя литовского Витовта, граду Луческу…
По прибытии делегации в столицу, слуги Витовта направили делегацию, в том числе их с боярином Рогожей возок, в великокняжеский Верхний за́мок. А телеги с людием загнали в Окольный замок, примыкавший ко княжескому. Лавр, как только они устроились, отправился гулять по городу. Раньше он здесь не бывал. И обнаружил, что приезжих огромное количество! И монархи со своими свитами, и купцы из всех стран.
Первым сюда прибыл король Владислав II Ягайла с сотнями епископов, воевод и прочих знатных персон. Московская делегация оказалась второй. Юного своего внука Василия старый Витовт расцеловал и посадил рядом с собой. Митрополита Фотия чествовал ещё торжественнее: тот был духовным главой всех православных русских, живших в княжестве Витовта, и князю, пытавшемуся вырваться от объятий поляков, было выгодно, что церковный глава его подданных живёт не в Польше.
