Как бы то ни было, фельдмаршал Вурмзер вновь был разбит, бросился, как и предполагал Наполеон, к Мантуе и опять заперся там (по словам Д. Чандлера, «Бонапарт загнал Вурмзера в каменный мешок»)[597]. Но второе пришествие Вурмзера в Мантую «оказалось сомнительным благодеянием для гарнизона: прибавилось ртов, и запасы продовольствия начали быстро таять; очень скоро гарнизон стал есть лошадей, а к Новому году от болезней и голода умирало по 150 человек в день»[598]. Над Вурмзером нависла угроза неизбежной капитуляции.
Тем временем Наполеон успевал заниматься политическими, государственными делами. Именно в сентябре-октябре 1796 г. он содействовал провозглашению на территории Италии Транспаданской и Циспаданской республик и в специальном послании к президенту Циспаданского конгресса приветствовал их[599]. Всё это он делал вопреки предписаниям Директории «сохранять народы в прямой зависимости» от Франции и тем самым усугублял свои конфликты с Директорией. А.3. Манфред правомерно оспаривал мнение тех историков, которые изображают конфликты между Наполеоном и Директорией 1796–1797 гг. «как столкновения соперничающих честолюбий, <…> начало последующей борьбы генерала за власть». По мнению Альберта Захаровича, с которым трудно не согласиться, в то время Наполеон в Италии «вёл исторически более прогрессивную политику <…>. В войне против могущественной Австрии он считал необходимым поднять против неё антифеодальные силы и приобрести для Франции союзника в лице итальянского национально-освободительного движения»[600]. С этой целью Наполеон, как заметил А.А. Жомини, «весь октябрь 1796 г. занимался внутренним устройством Италии»[601].
Речь в данном случае идёт не только о провозглашении новых республик, но и о политической ориентации старых. Так, генуэзскому дожу, который поддерживал Англию, Наполеон пригрозил «двинуться на Геную» и вынудил его подписать 9 октября 1796 г. договор, очень выгодный для Франции. Генуэзская республика «обязалась уплатить 4 млн ливров, закрыть гавань свою для англичан и открыть через свои земли свободный пропуск и войскам, и транспортам Итальянской армии». Таким образом, считал Наполеон, Генуя стала «плацдармом» для его армии[602], а все наполеоновские переговоры и договоры 1796–1797 гг. положили начало столь характерной для того времени «дипломатии генералов».
Тогда же, в октябре 1796 г. премьер-министр Англии Уильям Питт Младший, впечатлённый победами Наполеона, прислал в Париж своего довереннейшего дипломата лорда Джеймса-Гарриса Мальмсбери для переговоров о мире. Питт предложил заключить мир на условиях отказа обеих сторон от их завоеваний: Франция должна была отказаться от Голландии и Ломбардии, Англия — от французских колоний в Ост-Индии и Вест-Индии[603]. Любопытная деталь: «Мальмсбери, желая сохранить за Англией мыс Доброй Надежды, предлагал Франции взамен остров Святой Елены»[604]. Директория, однако, по инициативе двух своих членов — Ж.Б. Ребеля и Ф.О. Мерлена, — настроенных не в меру агрессивно, сорвала переговоры. Наполеон сожалел об этом: «Единственный представившийся случай остановить грозно возраставшее могущество Англии выгодным миром был таким образом упущен заносчивостью Ребеля и Мерлена»[605].
Несмотря на уже достигнутые поразительные успехи, Итальянская армия Наполеона оставалась стратегически и численно в трудном положении. «Едва разбивал я одну армию, на место её являлась другая, — вспоминал Наполеон. — С каждым моим шагом в пределы Австрии силы неприятельские росли, мои убывали. Правительство Франции поступало со мной, как некогда Сенат Карфагенский с Ганнибалом»[606].
