Сам Наполеон (надо отдать ему должное) сохранял благодарную память о своих соратниках — героях Арколе. Когда ему, уже по возвращении в Париж, вручат на память об итальянском триумфе знамя, с которым он был под Арколе, он перешлёт его Ланну с таким письмом: «Под Арколе был момент, когда неопределённость победы потребовала максимальной отваги от командиров. Покрытый кровью и тремя ужасными ранами, Вы тогда покинули перевязочный пункт, решив победить или умереть. Я постоянно видел Вас в первых рядах храбрецов. Именно Вы первым во главе колонны смертников переправились через Адидже. Вам и принадлежит честь быть хранителем этого славного знамени»[613].
Вдове своего адъютанта Мюирона Наполеон отправил трогательное письмо сразу после его гибели: «Мюирон убит возле меня на поле сражения под Арколе. Вы лишились нежно любимого супруга, а я — человека, к которому давно уже питал искреннюю дружбу. Отчизна теряет, однако, ещё более, чем мы оба, со смертью офицера, отличавшегося столько же своим талантами, как и редким мужеством. Если я смогу быть чем-нибудь полезным Вам или его ребёнку, прошу Вас всецело на меня рассчитывать»[614]. Позднее именем Мюирона Наполеон назовёт корабль, на котором он возвратится во Францию из Египта. А в предсмертном завещании оставит его семье 100 тыс. франков[615].
После Аркольской битвы в ходе боевых действий на итальянском фронте вновь наступила пауза. Продолжались лишь рекогносцировки, мелкие стычки, да Вурмзер предпринял неудачную вылазку из Мантуи. Пока Наполеон с трудом вытребовал у Директории подкрепления в 7 тыс. человек, Венский двор оперативно снял с берегов Рейна и прислал Альвинци три свежие дивизии численностью до 20 тыс. человек. «Что бы только не совершил Наполеон, если бы его поддерживало такое правительство!» — восклицал по этому поводу Стендаль[616].
За время этой паузы обострилась странная, пугавших окружающих болезнь Наполеона. Его мучил жар, под глазами обозначились чёрные круги, а бледные щёки впали; весь он «так пожелтел, что аж страшно», — говорили о нём его солдаты. Впрочем, австрийцы и французы-роялисты, узнав о его болезни, радовались («он так жёлт, что на него приятно смотреть!») и пили «за его скорую смерть». Друзья Наполеона «полагали тогда, что он отравлен. Ему самому приходила в голову эта мысль; поскольку болезнь казалась неизлечимой, он продолжал (через «не могу») выполнять свой долг, мало думая о своём здоровье»[617].
