Затем началась массовая чистка Законодательного корпуса. Пишегрю, уличённый в измене, и «около дюжины» (по подсчётам А. Собуля) наиболее близких к нему депутатов первыми были отправлены в самую зловещую из тюрем Парижа под названием «Тампль» (т.е. «Храм»). Баррас, торжествуя победу, приказал арестовать и своих бывших коллег — Бартелеми и Карно. Первый из них был схвачен, но второму (его кто-то известил о предстоящем аресте) удалось бежать. Фридрих Кирхейзен так описал его побег: «Карно заранее раздобыл ключ к маленькой потайной двери Люксембургского сада. Теперь он воспользовался случаем и выпрыгнул из окна своей квартиры в нижнем этаже прямо в сад. Оттуда через потайную дверь он благополучно выбрался на свободу, ибо там не было стражи. Пробыв некоторое время у своего друга, он скрылся в Женеву»[682]. Добавлю к этому, что в эмиграции Карно проведёт больше двух лет. Когда же Наполеон придёт к власти, он немедленно вернёт Карно на родину и назначит его своим военным министром.
А пока в результате переворота 18 фрюктидора 209 депутатов-роялистов были приговорены к изгнанию и сосланы в отдалённейшую французскую колонию Гвиана (на северо-востоке Южной Америки) с губительным климатом, из-за которого её называли «сухой гильотиной»[683]. Туда же был доставлен и Пишегрю, однако он изловчится бежать оттуда в Англию, а в 1803 г. примет участие в заговоре против Наполеона, что приведёт его, как мы ещё увидим, к трагической гибели.
Сокрушив роялистскую оппозицию, Директория стала наводить в стране удобный для неё «порядок». Вместо Карно и Бартелеми были призваны более послушные и менее амбициозные министры — внутренних дел (Николя-Луи Франсуа) и юстиции (Филипп-Антуан Мерлен), а главное, Директория расширила собственные полномочия, узаконив для себя «право осуществлять чистку судов и администрации и по своему усмотрению объявлять в стране осадное положение»[684]. Были восстановлены только что (за полторы недели до 18 фрюктидора) отменённые репрессивные меры против эмигрантов и духовенства: «…эмигранты под страхом смертной казни должны были в двухнедельный срок покинуть Францию, а вернувшиеся из ссылки священники были вновь изгнаны»[685]. Глядя на всё это, простой люд безмолвствовал, поскольку ненавидел роялистов ещё больше, чем Директорию, и готов был даже приветствовать расправу с роялистами. «Мой генерал! — докладывал в те дни Ожеро Наполеону. — В Париже полное спокойствие, и политический кризис, который считался таким ужасным, перерос в настоящий праздник»[686].
Е.В. Тарле, не скрывая иронии, так подытожил всё происшедшее 18 фрюктидора: «Директория победила, республика была спасена, и победоносный генерал Бонапарт из своего далёкого итальянского лагеря горячо поздравлял Директорию (которую он уничтожил спустя два года) со спасением республики (которую он уничтожил спустя семь лет)»[687]. Да, скажу от себя без иронии: всему — своё время!
Из той победы, которую Директория одержала 18 фрюктидора, Наполеон извлёк для себя двойную выгоду. С одной стороны, он заключил, что Директория в благодарность за всё, что он для неё сделал бумагами д'Антрега и саблей Ожеро (хотя, в принципе, она никогда никому и ни за что не была благодарной), больше не будет мешать ему в мирных переговорах с Австрией. С другой же стороны, Наполеон рассчитывал, что теперь и Австрия не станет затягивать переговоры. До сих пор австрийские верхи тянули время, надеясь, что падёт Директория, к власти во Франции вернутся Бурбоны и добровольно откажутся от завоеваний правительства «цареубийц». Переворот 18 фрюктидора развеял эти надежды. К тому же Наполеон искусно подтолкнул Габсбургов к сговорчивости, потребовав от короля Сардинии, чтобы тот предоставил ему в счёт контрибуции 10 тыс. солдат, ссылаясь при этом на «вероятность возобновления военных действий против Австрии»[688].
